Холодное солнце

Крестовский Евгений

Бармин лежал на снегу. Чувствуя, что «охотники» держат его на мушке, он перекатился по снегу в сторону. Раздались выстрелы: пули легли рядом.

И тут Бармин увидел на заснеженном склоне, где автоматными очередями испуганный парень поднимал брызги сланца, трещину, ведущую в распадок. До нее и пытался добраться подполковник, перебегая от уступа к уступу и ожидая, когда у парня кончатся патроны и он станет перезаряжать оружие.

Метель мешала стрелкам: снежная крупа била в глаза, сплошной пеленой вилась в перекрестье оптических прицелов. Еще одна пуля расплющилась о камень у головы Бармина, и

он, чувствуя, как сразу кисло стало во рту, вскочил на ноги и побежал.

Что-то больно уязвило его под левую лопатку, и он упал носом в снег. Упал и приготовился умереть, однако сознание было ясным и боль стихала. Бармин вспомнил, что на нем бронежилет. Тут же перекатившись в сторону, он вскочил на ноги и побежал, пригнув голову, к трещине.

Снег повалил крупными хлопьями. Подхватываемый порывами ветра, он носился между сопками, крутил небольшие буруны. Стрелки на сопках не могли вести прицельный огонь и бросились в погоню, спотыкаясь и вставая на колено, чтобы выстрелить.

А парень с автоматом продолжал крошить каменную глыбу. Кажется, только ее он и видел перед собой. Бармин поднялся в полный рост и побежал. Еще чуть, и ему удалось бы добраться до трещины. А там можно затеряться в пурге…

Вертолет, завершив круг, лег на обратный курс. Вряд ли Бармин был виден летчикам. Непогода свирепствовала вовсю.

У Бармина появлялся шанс.

Он скатился в трещину и побежал вперед.

«Может, и на этот раз… » – мелькнуло в его мозгу.

Внезапно на пути у него вырос человек с автоматом и, широко расставив ноги, направил на него ствол.

Откуда он взялся?

Споткнувшись, Бармин полетел прямо под ноги стрелку…

В низине захлопали одиночные выстрелы. Это охотники пытались завалить подполковника. Ближе всех к скользящему по склону Борису Алексеевичу был тот самый парень с автоматом. Он не стрелял: кто-то из своих все же ранил его в руку.

Подполковник спешил повторить маневр Бармина. Непогода была ему на руку. И все же он не успевал добежать до спасительной трещины. Стрелки перерезали ему путь и остановились напротив трещины. Выстроившись в линию, четверо в маскхалатах уже поднимали свои стволы.

Подполковник знал, что у него нет шансов, и все же не останавливался: умереть он предпочел на бегу. Вжимая голову в плечи, он ждал рокового выстрела. И дождался.

Ударила короткая очередь, и… двое охотников повалились в снег, другие завертели головами, ища невидимого стрелка. Подполковник понял, что стреляют из распадка, как раз оттуда, где скрылся Бармин.

Робинзон шел впереди Богданова, бубня под нос какой-то занудный мотив. Всю дорогу они не разговаривали. Майору с величайшим трудом удалось-таки уговорить Робинзона отвести его на Объект.

Неожиданно до них донеслось эхо выстрелов.

– Дальше не пойду, – сказал Робинзон и развернулся. – Объект там. Валяйте без меня, майор. Лезть под пули – не мой профиль.

– Может, это всего лишь охота! – воскликнул Богданов.

– Вот именно, охота! – Робинзон сердито посмотрел на майора.

И тут Богданов увидел бегущих по тундре людей и вновь услышал стрельбу. Пули поднимали фонтанчики снега под ногами у бегущих.

Позади сердито пыхтел Робинзон, тихо ненавидя майора. Спасенный им опер толкал его под пули. Робинзон

давно собирался плюнуть на этого упрямца и рвануть в родные пенаты, но что-то удерживало его. О, как Робинзон сейчас ненавидел Богданова. Проклятый опер вынимал из него душу!..

– Погоди, утопленник, – сказал он, удивленно глядя на бегущего к ним человека. – Кажись, свои!

Богданов выскочил навстречу бегущему. Робинзон, прятавшийся за крутым уступом, подошел к упавшему в снег человеку и неожиданно бодро крикнул:

– Привет, водила! Отдыхаешь?

– Не отдыхаю, а подыхаю. А я думал, Артист, ты уже в своей филармонии! – прозвучал удивленный и одновременно радостный ответ…

Все было кончено.

Четверо охотников лежали в снегу. Тяжело дыша, Борис Алексеевич смотрел на идущих к нему двух вооруженных людей, которых догонял что-то весело кричавший ему Бармин. Подполковник покачал головой и повернулся спиной к ветру. Раненный в руку парень – единственный оставшийся в живых охотник – отчаянно карабкался вверх по склону сопки. Подполковник помахал ему рукой.

34

– Илья Борисович! – промурлыкал молодой человек в приоткрытую дверь кабинета Блюма. – Тут к вам… это чудовище!

– Кто? – Блюм поверх очков недовольно посмотрел на молодого человека. – Какое еще чудовище?

– Одноглазый! Мычит что-то, бумажку сует: просит принять.

– А… Пусть войдет.

Молодой человек исчез, а Немой застыл на пороге и уставился на Блюма.

– Есть новости, голубчик? – Илья Борисович исподлобья глянул на циклопа и невольно поежился. – Надеюсь, обнадеживающие? Понятно… Были какие-нибудь осложнения? Ну?

Немой отрицательно мотнул головой.

– Хорошо. Теперь ступайте на ТЭЦ. Там, кажется, у вас остались дела? – Блюм указал Немому рукой на дверь и отвернулся. Ему хотелось, чтобы циклоп поскорее вышел из кабинета…

Илья Борисович занялся Немым с подачи Аптекаря.

Тот расписывал ему незаурядные качества циклопа: звериную силу, выносливость и жестокость. Превосходный человеческий материал, из которого при желании можно было сотворить что угодно. А Илья Борисович так ценил человеческий материал!

Преодолевая брезгливость при виде этого высохшего до костей человека, напоминавшего гигантскую саранчу, Блюм стал заходить в палату, где Немой восстанавливался после рокового нападения собаки.

Блюма интересовал внутренний мир этого насекомого. Уже после второй встречи Илья Борисович сделал вывод, что одноглазый ему подходит. Только теперь нужно было с ним поработать: выявить под хитиновым панцирем живые струны и нужные заставить звучать.

И Блюм взялся за дело. Он говорил Немому, настоящим именем которого даже не интересовался, что не согласен с теми, кто считает одноглазого ошибкой природы, человеческой особью, лишенной души и талантов, что напрасно они злословят и смеются над его уродством! Ведь сами-то они всего лишь жалкие пигмеи и в этой жизни не заслуживают ничего, кроме… чего? Правильно, наказания! Почему? Потому что не умеют выполнять команды и не любят дисциплины! И еще потому, что смеются и обнимают женщин, которые должны принадлежать только ему, Немому, сильному и дисциплинированному, волевому и безжалостному исполину!