Хочу от тебя... Всё!
Шрифт:
Лера .
Следующие два дня превратились в ад.
Я думала, что после разговора в кабинете хуже уже не будет. Наивная. Жанна Сергеевна словно сорвалась с цепи — и теперь носилась по дому, оставляя за собой выжженную землю и перепуганных сотрудников.
В понедельник утром она вызвала меня к себе в спальню, чтобы «проверить качество уборки». Я перестилала её постель три раза. Три, Карл! Сначала ей показалось, что простыня недостаточно натянута. Потом, что пододеяльник лежит швами не туда. В третий раз она заявила,
— Вы же сами просили стирать с кондиционером, — тихо напомнила я, сжимая пальцы в кулаки.
— Я просила, чтобы было идеально. А это, — она брезгливо поморщилась, — отдаёт дешёвой химией.
Я промолчала. Ушла, перестирала всё заново, погладила, вернулась. Она даже не посмотрела в сторону кровати. Сидела у зеркала, красила ресницы и бросила через плечо:
— Оставь. Я больше не хочу этим пользоваться. Завтра купим новый комплект. Шёлк, двести нитей. Эту синтетику выбрось.
Комплект, который я только что перестирала, стоил, наверное, как моя месячная зарплата. Выбрось. Легко сказать.
Я вышла, сжимая в руках идеально чистые простыни, и почувствовала, как к горлу подступает комок. Не от обиды. От бессилия.
— Держись, — шепнула Света, когда я зашла в кладовую. — Она сегодня всех гоняет. Степану влепила за то, что пальму не туда поставил. Пальму, Лер!
— А я что? Я просто мусор, — буркнула я, сворачивая простыни.
Но самым страшным стал вторник.
В обеденный перерыв я сидела на кухне вместе с Надеждой Фёдоровной и Светой. Бабушка Марфа, как обычно, ворчала в углу над своим штопаньем. Пахло супом — свежим, наваристым, с укропом. Надежда Фёдоровна колдовала над кастрюлей, пробовала, подсаливала, снова пробовала.
— Вроде хорошо, — сказала она, вытирая ложку.
В этот момент в дверях появилась Жанна Сергеевна.
Мы все инстинктивно выпрямились. Даже бабушка Марфа отложила иголку.
— Что у нас на обед? — спросила Жанна тоном, не предполагающим ответа.
— Суп куриный, — ответила Надежда Фёдоровна. — Свежий, только сняла пробу.
— Налейте.
Повариха налила половник в белую фарфоровую тарелку, подала, замерла в ожидании.
Жанна взяла ложку, поднесла ко рту, хлебнула.
И тут же скривилась, будто выпила уксус.
— Это что за помои? — голос её был спокойным. Слишком спокойным. — Соли нет. Совсем. Вы не умеете солить, Надежда Фёдоровна?
— Я солила, Жанна Сергеевна, — повариха побледнела. — Попробуйте ещё, может, показалось…
— Мне не показалось, — Жанна медленно поднялась. Её лицо было белым, как мел, а глаза горели каким-то нездоровым, лихорадочным блеском. — Вы что, смеётесь надо мной? Вы считаете, что я не различаю вкусов?
— Да что вы, — начала Надежда Фёдоровна. — Я просто…
И тут случилось то, чего никто не ожидал.
Жанна схватила тарелку и швырнула её об стену.
Грохот был оглушительным.
Но Жанна не остановилась.
Она подошла к плите, где стояла кастрюля с супом, схватила её голыми руками (я видела, как дёрнулись её пальцы от жара, но она даже не поморщилась) и опрокинула прямо на пол.
Горячая жидкость разлилась лужицей по плитке, пар поднялся к потолку.
— Вы не умеете готовить! — закричала она. — Вы все не умеете ничего! Халтура! Безобразие! Я велю вас уволить сегодня же!
Надежда Фёдоровна стояла белая, как та самая посуда, губы её тряслись. Я никогда не видела её такой растерянной. Она работала в этом доме двадцать лет, я слышала. Двадцать лет варила супы, жарила котлеты, пекла пироги. И тут — за недосол — такой ад.
Жанна вылетела из кухни, хлопнув дверью так, что звякнули стаканы в серванте.
Мы стояли в тишине. Только пар медленно поднимался с пола, да где-то капала вода из крана.
— Мать честная… — выдохнула Света.
Надежда Фёдоровна медленно опустилась на стул, закрыла лицо руками. Плечи её вздрагивали. Я подошла, положила руку ей на спину.
— Всё будет хорошо, — сказала я, хотя сама в это не верила.
— Уволят, — глухо сказала она. — Уволят меня, Лерочка. Куда я теперь? Мне шестьдесят пять. Никому не нужна.
— Не уволят, — раздался голос бабушки Марфы. Мы все обернулись. Старушка сидела на своём стуле, сложив руки на коленях, и смотрела на разбитую тарелку. — Не посмеет. Николай Петрович не позволит.
Я тогда не придала этому значения. Думала, бабушка просто успокаивает повариху.
Но вечером по кухне поползли слухи.
Света, которая вечно всё вынюхивала и выведывала, прибежала ко мне в комнату с горящими глазами.
— Лерка! Ты не поверишь! Николай Петрович зашёл к хозяйке после обеда. Я сама видела, как он прошагал в её кабинет. И вышел оттуда красный, как рак!
— И что?
— А то! — Света присела на край моей кровати и зашептала: — Марфа слышала (она в это время мимо проходила, ну, случайно, конечно), как Николай Петрович сказал Жанне Сергеевне: «Если вы тронете Надежду Фёдоровну, я уйду вместе с ней. А без меня ваш дом развалится за неделю».
— Серьёзно? — я округлила глаза.
— Ещё как серьёзно! — Света аж подпрыгнула. — А потом он добавил: «Я всё помню, Жанна Сергеевна. И про ту историю с документами тоже». И она замолчала. Представляешь? У неё челюсть отвисла, и она замолчала!
Я присвистнула.
Николай Петрович, наш каменный, бесстрастный управляющий, вдруг оказался с характером. И с компроматом, кажется. В доме уже шептались, что он знает про хозяев такое, что им самим не поздоровится.
— Значит, Надежду Фёдоровну не уволят? — уточнила я.