Хочу от тебя... Всё!

Грешная Ася

— Ты пожалеешь, — сказала она глухо.

— Возможно.

— Ты потеряешь всё.

— Уже потерял.

Я взял со стола ключи, направился к двери. На пороге остановился.

— И ещё, Жанна.

— Что? — не оборачиваясь.

— Леру не трогай. Ни словом, ни делом. Это не просьба.

Я вышел в коридор. Дверь за мной закрылась с тихим, почти вежливым щелчком.

Коридор был пуст.

Я пошёл в сторону своей спальни. По пути свернул в малую гостиную, где стоял бар поменьше.

Налил ещё виски.

Выпил.

Посмотрел

на своё отражение в тёмном стекле...

— Ладно, — сказал я сам себе. — Посмотрим, что дальше.

Глава 17

Глава 17

Лера .

Неделя спустя .

Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов, и каждый из них я проживала, как под водой — тяжело, с пережатыми лёгкими, с ощущением, что вот-вот задохнусь.

После того разговора в кабинете я вернулась в комнату, схватила чемодан и начала швырять в него вещи. Носки, футболки, единственное приличное платье, всё летело в одну кучу, комкалось, сминалось. Руки тряслись. В голове стучало одно: «Роди нам ребёнка. Естественным путём. Роди. Отдай. Исчезни».

— Ты куда? — Света стояла в дверях, бледная, с круглыми глазами.

— Уезжаю.

— Куда?

— Не знаю. Куда-нибудь.

Я замерла на секунду. А куда, собственно? Вернуться к Максиму? К той самой квартире, где я застала его с Милкой в моей постели? К маме? Мама живёт в общежитии, там и так три человека на восемнадцати метрах. К подругам? Смешно.

Подруг больше нет.

Денег — копейки. Жилья — ноль.

Я смотрела в раскрытый чемодан и понимала: бежать некуда. Я зажата в угол. И эти стены — красивые, дорогие, с ван-гогами и пальмами в кадках — стали моей клеткой.

Чемодан я закрыла. Засунула под кровать.

И осталась.

С тех пор прошла неделя.

Я работала как проклятая. Вставала в пять до подъёма, чтобы успеть вымыть то, что не успевала днём. Втирала воском паркет, драила хрусталь, перестирывала бельё, гладила простыни так, что они звенели. Руки стали красными, шершавыми, на подушечках пальцев слезла кожа.

Физическая боль заглушала всё остальное.

Но не до конца.

Главная новость, которая гуляла по служебным коридорам, перекатывалась из уст в уста, обрастала слухами и домыслами, была не про меня.

Хозяева разводятся.

— Слышала? — Света перехватила меня утром в коридоре, глаза горят, голос сдавленный, как у заговорщицы. — Николай Петрович вчера полдня просидел в кабинете с адвокатами. По видеосвязи. Приходили какие-то бумаги с печатями, я сама видела.

— Может, по работе, — пожала я плечами, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

— Какая работа в воскресенье, Лер? — она округлила глаза. — И потом… Садовник Степан слышал, как Жанна Сергеевна орала по телефону на кого-то. «Я не отдам ему дом!» И ещё что-то про акции.

Я промолчала.

Но внутри всё сжалось.

Разводятся,

значит.

Вот только его самого никто не видел уже неделю.

Нет, серьёзно. Я каждый день выходила на уборку с надеждой (или страхом?) столкнуться с ним в коридоре, в библиотеке, на кухне по ночам. Но он исчез. Словно испарился. Машины нет в гараже, кабинет закрыт, спальня хозяев пустует, я проверяла, когда меняли бельё. Там пахнет пылью и тишиной.

Николай Петрович на вопросы отвечал односложно: «Александр Сергеевич в командировке».

В командировке. Ага.

Света шепнула мне за ужином (бабушка Марфа в это время делала вид, что не слушает, но ложка застыла в полусантиметре от рта):

— Говорят, он в Новосибирск уехал. К партнёрам. Или к адвокатам. А может… — она понизила голос до шёпота, — к другой женщине.

— Какая разница? — буркнула я, утыкаясь в тарелку.

Но ложка в суп не лезла.

Другая женщина. Конечно, у такого мужчины могут быть другие женщины. А я? Я вообще никто. Горничная, которая случайно переспала с ним в баре, забыла этот эпизод, а потом вспомнила и теперь не знает, куда девать эти воспоминания.

Лучше бы я не вспоминала.

* * *

В пятницу меня вызвала Жанна.

Я шла по коридору, и каждый шаг давался с трудом. Ноги налились свинцом. В голове прокручивалось: «Она будет меня унижать. Она будет меня топтать. Соберись, Лера. Ты выдержишь».

Я вошла.

Жанна сидела в гостиной, пила чай из тончайшей фарфоровой чашки. Белое платье, идеальная укладка, на лице — ни следа от пережитого скандала. Только глаза… глаза были холоднее, чем обычно. В них застыло что-то жёсткое, оценивающее.

— А, Валерия, — она не предложила сесть. Даже не посмотрела на меня сначала, продолжая рассматривать свои ногти. — Ты сегодня уже убирала малую гостиную?

— Да, с утра.

— Переделай. Я зашла — пыль на подоконнике. И зеркало в полосах.

Я сжала челюсть. Я знала, что там чисто. Проверяла дважды.

— Хорошо, — сказала я ровно.

— И ещё, — она наконец подняла на меня глаза. Холодные, как лёд. — Зачем ты стираешь постельное бельё в таком режиме? Оно садится. Надежда Фёдоровна жаловалась.

Надежда Фёдоровна не жаловалась. Мы с ней вчера пили чай на кухне, и она хвалила меня за аккуратность.

— Поняла, — кивнула я.

— Не перебивай, когда я говорю, — голос Жанны стал тише, но острее. — Ты здесь работаешь. Твоя задача — выполнять, а не рассуждать. И уж точно не строить из себя невесть что.

Я промолчала. Глотала унижение, как горькую таблетку.

— Ты свободна, — бросила она, возвращаясь к чашке. — И запомни, Валерия: если что-то будет не так, я найду тебе замену за один день. Работы много. А таких, как ты… — она сделала паузу, и в этой паузе было всё её презрение, — таких, как ты, пруд пруди.