Грешник

Мартел Матильда

Катерина прислоняется к стойке, свободно скрестив руки на груди. Она достаточно близко, чтобы я мог разглядеть тонкую пульсацию на ее шее, сосчитать отдельные реснички, обрамляющие ее глаза. Так близко, что сделай я хоть шаг навстречу...

Я крепче сжимаю спинку стула, костяшки моих пальцев белеют.

— Ты когда-нибудь сомневался? — внезапно спрашивает она.

— Сомневался в чем?

— Твоем призвании. — Ее взгляд прямой, непреклонный.

Вопрос застает меня врасплох. Это слишком личное, слишком опасное — особенно сейчас, особенно с ней. Я должен отклониться, предложить

какую-нибудь банальность о вере и уверенности.

— Да, — вместо этого признаюсь я, и правда выплескивается из меня прежде, чем я успеваю ее остановить. — Думаю, все сомневаются. Сомнение — это... по-человечески.

Она наблюдает за мной, ожидая продолжения. Кофеварка булькает в последний раз.

— Бывают моменты, — продолжаю я, понизив голос, — когда я задаюсь вопросом, может я неправильно истолковал Божий план. Возможно, я услышал то, что хотел услышать, а не то, что Он говорил на самом деле.

— А откуда ты знаешь разницу? — Она поворачивается, чтобы налить кофе, теперь ко мне спиной.

Я смотрю на изгиб ее шеи, на то, как волосы ниспадают на плечи. — Вера — это не знание. Это способность верить, вопреки неизвестности.

Она протягивает мне кружку, наши пальцы соприкасаются при обмене. На этот раз никто из нас не отстраняется сразу.

— Звучит одиноко, — тихо говорит она.

Кофе обжигает мне язык, но я приветствую боль — небольшое покаяние за мысли, которые меня посещают. — Может быть. Но в одиночестве тоже есть красота.

— Это то, что ты говоришь себе по ночам, отец? — В ее вопросе нет насмешки, только искреннее любопытство с оттенком чего-то, что могло бы быть грустью.

Я смотрю на темную жидкость в своей чашке. — Порой то, чего мы жаждем сильнее всего, и есть то, что мы обязаны принести в жертву.

— А чего ты хочешь больше всего? — Ее вопрос повисает в воздухе между нами, опасный и искушающий.

Я встречаюсь с ней взглядом, задерживая его дольше, чем следовало. — Мир, — говорю я наконец. Это не ложь, но и не полная правда.

Она медленно кивает, как будто слыша то, о чем я умалчиваю. — Мне пора. Уже поздно, и папа будет волноваться.

— Конечно. — Я ставлю свой почти нетронутый кофе на стойку. — Спасибо за вашу помощь сегодня вечером.

— В любое время, отец. — Она берет свою куртку, уже почти сухую, и надевает ее. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Катерина. Будь осторожна.

Я провожаю ее до двери, наблюдая, как она выходит в ночь. Дождь прекратился, улицы стали скользкими и блестящими в свете уличных фонарей. Она останавливается у подножия лестницы, оглядывается один раз с выражением, которое я не могу расшифровать, прежде чем исчезнуть за углом.

Я стою в дверном проеме, уставившись на пустое место, где она была, прислушиваясь к затихающему эху ее шагов. Холодный ночной воздух обдувает меня, но он никак не остужает тепло, разливающееся по моей груди. Я остаюсь там, наблюдая еще долго после того, как она уходит, как будто какая-то ее частичка может вернуться.

В конце концов, я закрываю дверь, прижимаясь лбом к прохладному дереву. Церковь кажется еще более пустой из-за ее отсутствия. Я возвращаюсь на кухню и выливаю ее нетронутый

кофе в раковину, наблюдая, как темная жидкость уплывает прочь.

— Дай мне сил, — шепчу я пустой комнате, не уверенный, я прошу силы сопротивляться или силы терпеть.

Ответа не последовало, а если и последовало, я не уверен, что у меня хватит сил выслушать.

Глава 2

Катерина

Я встаю до рассвета, в воздухе все еще витает та особенная утренняя прохлада, когда я одеваюсь для последнего дня осенней гастрономической акции Святого Франциска. Мне кажется важным выглядеть красиво, но не слишком — это тонкий баланс заботы без того, чтобы не показаться, будто я пытаюсь произвести на кого-то впечатление.

Особенно не на него.

Церковная парковка почти пуста, когда я приезжаю, только несколько машин, которые я не узнаю, и его скромный седан. Задние двери прихожей открыты, и я слышу скрежет картонных коробок, которые волокут по бетонному полу.

Я разглаживаю руками свою простую белую блузку, заправляю прядь волос за ухо и захожу внутрь.

Отец Моретти стоит в центре зала, указывая двум мальчикам-подросткам, куда складывать стопки пустых коробок. Он снял свой церковный воротничок, надев вместо него простую черную футболку с закатанными до локтей рукавами. Он поднимает тяжелую коробку с консервами, мышцы его предплечий напрягаются от усилия, под загорелой кожей проступают вены.

У меня пересыхает во рту. Я отворачиваюсь, к моим щекам приливает жар. Что за человек обращает внимание на предплечья священника? Какой грешницей я стала?

— Катерина! — Его голос разносится по комнате, теплый и довольный. — Ты рано.

Я заставляю себя встретиться с ним взглядом, молясь, чтобы мое лицо не выдало меня. — Я подумала, тебе может понадобиться помощь с подготовкой.

— Как раз вовремя. Мы распределяем всё по местам. — Он ставит свою коробку и подходит ко мне, указывая на комнату. — Консервы здесь, продукты там, хлеб и хлебобулочные изделия вдоль той стены.

Он теперь достаточно близко, чтобы я могла почувствовать его запах — чистого мыла, кофе и еще чего-то, присущего только ему. Я сосредотачиваюсь на планшете в его руках, а не на том, как натягивается его футболка на плечах.

— Где ты хочешь меня видеть? — Слова вылетают прежде, чем я осознаю, как они могут звучать.

Что-то мелькает в его глазах — так быстро, что мне, возможно, показалось, — прежде чем выражение его лица обретает обычную доброту. — Как насчет регистрационного стола? У тебя есть навыки обращаться с людьми.

— Конечно.

Прибывает все больше волонтеров, наполняя пространство болтовней и движением. Приходской зал превращается в оживленную площадку благотворительности. Отец Моретти проходит через все это с непринужденной грацией, направляя, благодаря и подбадривая. Я наблюдаю за ним со своего поста у входа, за тем, как он опускается на колени, чтобы поговорить с детьми на уровне их глаз, за нежностью, с которой он помогает пожилой женщине найти место.