Говорящая собака
Шрифт:
– Что угодно?
– Да, что угодно.
– Значит, что угодно? Совсем что угодно?
– Сколько можно переспрашивать!
– Я хотел проверить, сколько раз я могу заставить тебя повторить.
– Что повторить – «что угодно»?
– Четыре раза! – торжествующе объявил он. – Целых четыре раза подряд. Это рекорд. Столько раз ты еще никогда не повторялся.
Дело в том, что собаки считают только до четырех, поскольку пятый палец у них отсутствует. Однажды я спросил Пучка, что бы делали собаки, будь у них пятый палец, как у людей.
– Сами открывали бы
– Так что тебе больше по душе? Где будем гулять? – Я изо всех сил пытался не выдать своего волнения, хотя он и так уже неоднократно замечал и ставил меня в известность, что со мной что-то странное творится последнюю неделю.
– Есть одно местечко, – таинственно произнес пес.
– Где?
– Такой большой выгон, который мы проезжали по дороге к Уотерфилдским прудам.
Я не сразу взял в толк, что за место он имеет в виду. К прудам вело широкое двухполосное шоссе, и никаких «выгонов» там не было.
– Ну, там, где машины все время поворачивают и поворачивают.
– Крутятся? – уточнил я. – Или все-таки поворачивают?
Требовалось уточнить, что он имеет в виду – поворот или круговое движение.
– Да прямо перед прудами! – воскликнул он, удивляясь моей бестолковости.
– Уж не о Уиндем-Айленд ли ты ведешь речь? Такая круглая штуковина, – продолжал я объясняться на собачьем языке, – с цветами в середине.
– Она самая, – откликнулся Пучок. – Обалденная красота, со всех сторон окружена жужжащим железом. Я видел там несколько голубей, они там неплохо проводят время.
– Туда не так просто добраться, – почесал я в затылке.
– Но ты же сказал, «выбирай что угодно»! – Пучок лихорадочно застучал об пол задней лапой – верный признак возбуждения, овладевшего им при мысли, что поездка срывается.
– Ну, хорошо, но только до первой провинности, – жестко предупредил я.
– Да я…
– Знаю, как ты любишь выбегать на дорогу.
– Но я же не сбил ни одной машины.
Вот к какому результату я пришел, обучая его самым примитивным правилам дорожного движения. Собаки, в отличие от тех же уток (которых Пучок причислял к безнадежно примитивным животным, недостойным даже облаивания), совершенно не умеют переходить дорогу. Они ее перебегают, штурмуют, берут приступом – не в последнюю очередь благодаря своему преимущественно холерическому темпераменту.
– Представь, что ты стоишь на обочине дороги и тебе приспичило срочно перейти на другую сторону, – тестировал я его еще в первый день нашего знакомства. – Твои действия?
– Вперед! – И он живо изобразил прыжком свое предполагаемое поведение.
В конце концов, я сдался и признал, что потерпел поражение на этом фронте.
Наше появление на острове вызвало легкий шок у остальных водителей.
– Совсем спятил? – проорал какой-то краснорожий водила из окна своего новенького автомобиля, когда мы, вместо того чтобы свернуть влево, куда вела дорога и куда двигался весь транспортный поток, лихо помчались по прямой.
– Просто завидует, потому что у него нет времени, чтобы поехать туда, куда едем мы, –
Выскочив из машины, он замер, осматриваясь, – ни дать ни взять Колумб, высадившийся на земли Нового Света.
– О-го-го! – воскликнул он.
Должно быть, такими же были первые слова Колумба, когда он ступил на берега обетованные.
Сначала Пучок припустил вдоль окружной дороги, опоясывающей остров, состязаясь в скорости с машинами. Временами мне начинало казаться, что я прогуливаюсь с расплывчатым пятном собачьей шерсти, все время стремительно уносящимся вдаль на такой скорости, что у него уже нельзя было различить ни ног, ни головы, ни чего-либо другого.
– Заехал на остров, выехал с острова, снова заехал, снова выехал, – комментировал пес перемещение автомобилей.
Итак, мне предстоял непростой разговор. Но как к нему приступить, с какого бока зайти. Как донести до пса, что его ожидает в будущем? В кармане у меня на этот случай была припасена книжка, которую я штудировал накануне предстоящей разлуки: «Ты будешь жить у тети: дети, развод и тяжесть утраты». Книжка содержала советы: как убеждать свое чадо, что все происходящее позитивно, что от этого всем станет только лучше, что родители, покидая своего отпрыска, все равно любят его и что порой, когда кажется, что в жизни все идет как нельзя хуже, на самом деле все идет к лучшему.
Моя ситуация напоминала скорее не развод или уход из семьи, а лишение родительских прав, когда твоего ребенка забирает социальная служба, подозревая, что ты его пичкаешь наркотиками.
Я воображал себе сцену разлуки где-нибудь на пустынном пляже, при заходе солнца, под вечный ритм холодного океана, смеющегося над нашими преходящими несчастьями, песьими и человеческими. Или на пустыре, на заброшенной автостоянке, где обычно гангстеры расправляются со своими жертвами.
Я бросал палку, которую пес как-то затащил в машину и оставил на заднем сиденье. Пес гнался за ней, ловил, грыз и затем отдавал мне.
Неторопливо обходя остров, я приметил полицейскую машину, возле которой стоял коп и подавал мне знаки. Я понятия не имел, что ему от меня надо. Интересно, подумалось мне в этот момент, а ведь глухонемые люди могут прочесть в наших случайных жестах какое-нибудь оскорбление. Когда кто-то размахивает руками, знает ли он, какие слова «употребляет» при этом на языке глухонемых? И возможно, с точки зрения глухонемого, его уже можно штрафовать за нарушение общественного порядка. А может, таким образом рождается поэзия глухонемых.
Вдруг этот полицейский сейчас сигналит: «Подобно тому, как волны лижут гальку на берегу, так наши минуты мчатся неуловимо к своему концу».
Тут я засомневался: это больше похоже на полицейских севера Англии.
Пес вернулся с палкой, и я забросил ее снова, когда патрульная машина, сверкая мигалкой, устремилась на островок.
– Что вы здесь делаете? – спросил полисмен, направляясь ко мне покровительственной походкой. «Ну, ты, маппет, ты меня беспокоишь», – было написано у него на лице.