Говорящая собака
Шрифт:
– Он, как бы это сказать… – замялся я. В эту минуту, несмотря на то что он натворил, мне стало ужасно неловко и перед Пучком, и перед ней.
Пучок как-то странно зарычал – такого тона от него мне еще слышать не приходилось.
– Ого, так он у вас агрессивный! – заметила женщина. – Искусал кого-нибудь?
Пучок зарычал громче, и женщина отступила на всякий случай.
– Так вы хотите его оставить?
– Я хочу, чтобы он пришел в чувство.
– Прошу прощения?
– Я думаю, клетка поставит ему мозги на место, то есть кратковременное заточение пойдет
Она посмотрела на меня как на сумасшедшего. Видимо, на то имелись основания, должен признать.
– Это же не интернат для малолетних преступников, – сказала она, – или вы его оставляете, или воспитываете сами.
Пучок взглянул на меня в этот момент, его верхняя губа вздернулась, и обнажились зубы.
– Я не знаю, – обреченно сказал я, – не знаю.
– Может, вам стоит пойти домой и как следует подумать, прежде чем принимать окончательное решение, – спросила она. – У вас нездоровый вид. Вижу, вы в самом деле сильно расстроены.
Только тут я заметил, что слезы катятся по моим щекам.
Она была права, я понимал это. Я должен найти выход, даже если нам придется переехать в другой дом. Я должен настоять на своем решении, просто поставить Линдси перед фактом. В конце концов, я имею такие же права на этот дом. Моя настойчивость пока ничего хорошего на свет не произвела, но я должен научиться настаивать на своем. Как мог я так сильно привязаться к собаке за столь короткое время – просто непостижимо, и почему у людей все так сложно? Почему человеческие отношения так запутаны?
– Давайте попробуем… – сказал я. – Черт возьми! Он укусил меня!
В этот момент клыки впились в мою икру, штанина была разорвана до колена, и все тело пронзило болью до самых корней зубов. Боль была такая, что даже челюсти свело и заныло под пломбами.
Все произошло так неожиданно, что я потерял равновесие и в процессе падения пытался прийти к компромиссу с реальностью: «О, если бы я только мог устоять, я бы успел опереться рукой о стол, а если это не предотвратит падение, я успею подстраховаться руками, выставив их перед собой; боже мой, я падаю боком, и он долетит первым, удар крепкий, сотрясающий все тело, теперь я лежу на полу, точно рыба, выброшенная на берег».
Женщина завопила, забегая за стойку регистратуры и прячась от клыков Пучка, – видимо, она окончательно решила, что собака бешеная.
Она успела нажать кнопку вызова, и еще две женщины из кабинета по соседству спешили на помощь.
И пока Пучок стоял надо мной, рыча и скаля зубы, дежурная удерживала поводок, а кто-то зашел сзади и опытным движением надел на него намордник и закрепил.
Теперь он мог только скалиться и рычать.
– Он вас серьезно укусил, – заметила женщина.
Я увидел, что по порванной штанине расплывается темное пятно. На рану я предпочел бы не смотреть.
– Он не виноват, – простонал я с земли. – Он не хотел, в самом деле…
– Не оправдывайте его, – сказала женщина с аптечкой, опускаясь рядом. – Эта собака опасна для общества. – Она облила ватный тампон антисептиком,
Другая в это же время пристегнула поводок к ошейнику Пучка и стала отволакивать его куда-то в сторону.
– Вы же не будете его усыплять, правда? – стонал я.
Женщина с тампоном усмехнулась:
– Думаю, этого не понадобится. У нас отличные специалисты, умеющие вправить мозги, в отделе психиатрической ветеринарии.
Я хотел остановить их, сказать, чтобы они вернули мне Пучка, я хотел забрать его домой… но я не сделал этого. Наступил поворотный момент наших отношений. Надо было совершить решительный шаг, такой же отчаянный, как первый прыжок с парашютом, когда шагаешь сквозь открытую дверь самолета и бросаешься в бездну. Тогда я этого шага не сделал.
Тогда я подумал о Линдси и о нашем будущем. Мои отношения с собакой были подточены не дефицитом любви, а нехваткой времени. И мне приходилось решать судьбу других, в перспективе более продолжительных отношений. Поэтому пес пал жертвой на алтарь нашего совместного будущего.
– Спокойно, – сказала женщина с тампоном, – главное, не двигайтесь. Будет немножко жечь.
А за ее спиной я разглядел Пучка, которого уволакивали за зеленую железную дверь.
– До свидания, Пучок, – сказал я. Дверь закрылась, и Пучка не стало.
27
ДОМ, НЕМИЛЫЙ ДОМ
Все в этом новом доме блистало чистотой и роскошью, напоминая телевизионную картинку с установленным на максимум уровнем контрастности.
Конура, несмотря на отмену заказа, была доставлена из магазина и стояла могильным памятником, нераспакованная, у стены в зеленом садике на заднем дворе, в ожидании своего часа: когда Линдси закончит тяжбу с магазином и добьется возврата денег.
Капиталовложения были сделаны, и долгие вечера позднего лета превратились в более короткие вечера ранней осени. Я в одиночестве прогуливался по окрестным лесам и рощам и ходил на Даунс.
Конечно, я регулярно навещал Пучка, пытаясь вразумить его, доказать, что он сам отправил себя в добровольное изгнание, но ни к чему хорошему это не привело. Он оставался безучастен.
Более того, в ответ на мои ежедневные посещения он даже ни разу не подошел ко мне. Я едва мог разглядеть его, забившегося в угол. К тому же его заслонял какой-то убогий доходяга спаниель, который плевать хотел на все мои просьбы отойти и шиканья.
– Не надо так себя вести, – увещевал я Пучка, доставая курятину, принесенную в пластиковом контейнере из магазина. – На, съешь кусочек.
Спаниель клацал зубами за металлической сеткой рядом с моими пальцами, дразнящий запах распространялся по приюту, и в соседних клетках поднимался страшный шум. Пучок оставался бездвижен.
Помещение производило угнетающее впечатление: длинные ряды собачьих клеток в два этажа. Пучок сидел на верхнем уровне, фактически на высоте моего роста, так что стоило ему захотеть, и мы могли общаться с глазу на глаз, лицом к лицу. Однако он упрямо отворачивал морду и отсиживался в глубине своего карцера.