Голод (пер. Химона)
Шрифт:
Тутъ вдругъ газъ потухъ, такъ странно вдругъ, неуменьшаясь и не исчезая постепенно; я сижу въ глубочайшей темнот, я не могу видть ни своей руки, ни блыхъ стнъ вокругъ себя, ровно ничего! Ничего другого не остается, какъ пойти и лечь спать. Я раздлся.
Но я не настолько усталъ, чтобы тотчасъ же заснуть. Нкоторое время я лежалъ и пристально смотрлъ въ темноту, эту непроницаемую массу темноты, не имвшую границъ и такую непонятную для меня.
Моя мысль не могла объять ее. Было безгранично темно, и это давило меня. Я закрылъ глаза, началъ вполголоса напвать, ворочался на нарахъ, чтобъ развлечься, но безуспшно… Темнота поглотила вс мои мысли и не оставляла меня ни на минуту въ покое. Что, если я самъ растаю въ этой темнот, сольюсь съ ней въ одно? Я приподнимаюсь на постели
Нтъ сомннія, что я имю дло съ совершенно особеннымъ видомъ темноты, съ какимъ-то ужаснымъ элементомъ, на который до сихъ поръ никто не обратилъ вниманія. Меня занимали самыя комичныя мысли, и все пугало меня. Маленькое оіверстіе на стн заставляетъ меня задуматься, отверстіе отъ гвоздя, маленькое пятно на стн. Я ощупываю его, дую и стараюсь отгадать его глубину.
Это не было какое-нибудь невинное отверстіе, ни въ какомъ случа; это было таинственное отверстіе, котораго я долженъ остерегаться. Овладваемый мыслями объ этомъ отверстіи, я совсмъ вн себя отъ страха и любопытства… Мн пришлось, въ конц-концовъ, встать съ постели и отыскать половинку перочиннаго ножа, чтобы измрить глубину и убдиться, что она не достигаетъ до сосдней камеры.
Я снова улегся для того, чтобы заснуть, а на самомъ дл, чтобы бороться съ мракомъ. Дождикъ пересталъ, и не было слышно ни одного звука. Нкоторое время еще слышны были шаги на улиц. И я не могъ успокоиться до тхъ поръ, пока не узналъ по походк полицейскаго. Вдругъ я щелкнулъ пальцами и разсмялся.
Чортъ возьми! Ха! Я изобрлъ новое слово. Я приподнимаюсь на постели и говорю: «Этого нтъ въ язык, я самъ его изобрлъ, — Кубоа. По созвучію это похоже на слово!.. Клянусь Богомъ, человкъ, ты нашелъ слово… Кубоа-а… оно иметъ большое грамматическое значеніе…»
Съ широко раскрытыми глазами, изумленный своимъ открытіемъ, я сижу и смюсь отъ радости, затмъ я начинаю шептать; но меня могутъ подслушать, лучше держать свое изобртеніе втайн.
Теперь я опять пришелъ въ веселое настроеніе, вызванное голодомъ; я не чувствовалъ боли, я чувствовалъ себя пустымъ, и мои мысли были необузданны.
Я начинаю тихо совтоваться самъ съ собой. Съ самыми странными скачками мысли я стараюсь исчерпать все значеніе моего слова. Оно не означаетъ ни Тиволи, ни животное; это совершенно ясно. По зрломъ обсужденіи я нашелъ, что оно не можетъ означать ни висячаго замка, ни солнечнаго восхода. Впрочемъ, подыскать значеніе для такого слова — совсмъ нетрудно. Я подожду, и значеніе само придетъ въ голову. А пока я могу еще поспать.
Я лежу на своей койк и смюсь, но ничего не говорю. Проходитъ еще нсколько минутъ, и я становлюсь нервнымъ. Это новое слово не переставая, звучитъ, снова возвращается, овладваетъ всми моими мыслями, и я становлюсь серьезнымъ. Я вполн чувствовалъ, что оно не должно означать, но я еще не ршилъ, что же оно должно означать. Это второстепенный вопросъ! Говорю я себ громко, хватаюсь за руку и повторяю, что это второстепенный вопросъ. Слово, слава Богу, найдено, а это самое главное. Но мысль безконечно мучаетъ меня и мшаетъ мн заснуть. Ничто не казалось мн достаточно хорошимъ для этого необыкновенно рдкаго слова.
Наконецъ, я снова приподнимаюсь на постели, охватываю обими руками голову и говорю: «Нтъ, это невозможно обозначать этимъ словомъ переселеніе или табачную фабрику! Если бы оно могло обозначать что-нибудь подобное, то я давно бы ужъ ршился на это и взялъ бы на себя вс послдствія. Нтъ, собственно говоря, этому слову свойственно обозначать что-нибудь духовное, какое-нибудь чувство, состояніе, разв я этого не понимаю? И я начинаю размышлять, чтобы найти что-нибудь духовное. Вдругъ мн показалось, что будто кто-то говоритъ, вмшивается въ мой разговоръ, и я возражаю, разсвирпвъ. Что вы желаете? Нтъ, на всемъ свт нтъ такого идіота. „Наплевать!“ Ну нтъ, извини, за дурака
Но тутъ мой мозгъ все больше и больше приходилъ въ какое-то смущеніе. Наконецъ, я соскочилъ съ постели, чтобы отыскать кранъ. Я не испытывалъ жажды, но моя голова горла въ лихорадк; и я чувствовалъ инстинктивную потребность въ вод. Выпивъ воды, я повернулся на свою постель и изо всхъ силъ старался хоть насильно, но заснуть. Я закрылъ глаза и заставилъ себя лежать спокойно.
Такъ я лежалъ въ продолженіе нсколькихъ минутъ, не длая ни одного движенія; я весь вспотлъ и чувствовалъ, какъ кровь толчками пробгала у меня по жиламъ. Нтъ, это неоцнимо: онъ искалъ въ трубочк денегъ! И онъ при этомъ разъ кашлянулъ! Пошелъ ли онъ туда внизъ? Онъ сидлъ на моей скамейк… Голубой перламутръ… корабли…
Я раскрылъ глаза. И какъ я могъ держать ихъ закрытыми, разъ я не могъ заснуть?.. Вокругъ меня разстилается все та же темнота, все та же бездонная, черная вчность, которую тщетно пытаются охватить мои мысли. Съ чмъ бы ее сравнить? Я длалъ отчаянныя попытки, чтобъ найти слово такое жуткое, черное, чтобы оно чернило мой ротъ, когда я его произношу. Боже мой, какъ темно! И мн снова пришлось думать о гавани и о корабл, объ этихъ черныхъ чудовищахъ, игравшихъ тамъ и ждавшихъ меня. Они хотятъ притянуть меня къ себ и удержать и увезти меня чрезъ страны и моря, въ темное государство, котораго еще не видлъ ни одинъ человкъ. Мн кажется, что я на борт корабля и чувствую, какъ погружаюсь въ воду. Я ношусь въ облакахъ и все погружаюсь… Раздается хриплый крикъ ужаса, и я крпко цпляюсь за свою постель; я совершилъ опасное путешествіе, я носился по воздуху, какъ лоскутокъ матеріи. Какъ легко я себя почувствовалъ, когда ударился рукой о жесткую койку. „Вотъ такова смерть, — говорилъ я себ,- вотъ теперь ты умрешь“. Я лежалъ нкоторое время и думалъ, что теперь я приподнимаюсь на своей постели и спрашиваю строго: „Кто говоритъ, что я долженъ умереть? Разъ я нашелъ слово, я имю полное право самъ опредлить, что оно должно означать“…
Я сознаю, что я фантазирую, я прекрасно сознаю все. что говорю. Мое безуміе было бредомъ; не сошелъ ли я съ ума? Охваченный ужасомъ, я теряю сознаніе. И вдругъ у меня мелькнула мысль, не сошелъ ли я на самомъ дл съ ума. Въ ужас, я соскакиваю съ постели. Я иду, качаясь, къ двери, которую стараюсь открыть, нсколько разъ бросаюсь на нее, чтобъ выломать, ударяюсь головой о стну, громко стонаю, кусаю себ пальцы, плачу и проклинаю…
Все было тихо. Стны отбрасывали мой собственный голосъ. Я упалъ на землю, не въ силахъ дольше метаться по моей камер. Вдругъ я увидлъ высоко наверху, какъ-разъ передъ моимъ взглядомъ, срый квадратъ въ стн, блесоватый отблескъ, намекъ на дневной свтъ. Я чувствовалъ, что это былъ дневной свтъ, чувствовалъ каждымъ фибромъ своего существа. Ахъ; какъ я облегченно вздохнулъ! Я бросился плашмя на землю и плакалъ отъ радости, что вижу это милосердное сіянье, рыдалъ отъ благодарности, бросалъ окну воздушные поцлуи и велъ себя, какъ безумный. И въ эту минуту я вполн сознавалъ, что длалъ. Мрачность духа моментально исчезла, боль и отчаяніе прекратились, у меня не было желаній. Я поднялся съ полу, сложилъ руки и терпливо ждалъ наступленія дня.
„Что это была за ночь! И никто не слышалъ производимаго мною шума“, подумалъ я удивленно.
Впрочемъ, я находился въ особомъ отдленіи, высоко надъ всми арестантами. Меня считали безпріютнымъ статскимъ совтникомъ, если можно такъ выразиться. Въ очень хорошемъ настроеніи духа, направивъ взглядъ на становящуюся все свтле и свтле щель въ стн, я забавлялся тмъ, что разыгрывалъ изъ себя статскаго совтника, называлъ себя фонъ-Тангеномъ и держалъ рчь въ министерскомъ дух. Моя фантазія не изсякла, но я сталъ уже боле спокойнымъ. Если бы я не былъ такъ небреженъ и не забылъ бы дома своего бумажника! Могу ли я имть честь помочь господину совтнику лечь въ постель? И совсмъ серьезно, со всевозможными церемоніями, я подошелъ къ койк и легъ.