Гадюка
Шрифт:
— Ты кто, чёрт возьми, такой?
— Дэвид Гурни. Пришёл к Симоне Делореан.
— Да? — он таращился на Гурни, будто пытался решить уравнение.
— Может, скажешь ей, что я здесь?
— Кто ты, чёрт возьми?
— Я же сказал: Дэвид Гурни.
Ещё один долгий пустой взгляд — и дверь захлопнулась.
Встреча вырисовывалась сложнее, чем ожидалось. В порядке предосторожности Гурни вернулся к машине, пристегнул к лодыжке кобуру с «Береттой», снова подошёл к двери — как раз в момент, когда она отворилась.
Женщина
— Ему больше восемнадцати, — сказала она, будто прочитав его мысли. — И тебе до этого, верно, нет дела?
Где-то за домом взвыл двигатель, вскоре — удаляющийся визг оборотов мотоцикла.
— Не хочешь войти? — тон её был почти пародией на скромность.
Он проследовал за ней по тусклому коридору в большую комнату с тремя чёрными диванами вокруг открытого гранитного очага. Над очагом — коническая чёрная труба. Вместо уюта традиционного камина — холодный индустриальный акцент.
По тому, как она устроилась на краю дивана, становилось всё очевиднее: под футболкой — ничего. Гурни сел на дальний край, держа взгляд на её лице. Лёгкая тень улыбки подсказывала, что такая фокусировка её забавляла.
— Итак, — протянула она, — хочешь узнать о Зико?
— Хочу.
— Потому что он подал апелляцию?
— Да.
— Хотя он — абсолютно виновный кусок дерьма?
— По телефону вы назвали убийство Лермана верхушкой айсберга Зико. Что имелось в виду?
Она слегка повела бёдрами, делая их вид ещё более отвлекающим.
— Некоторые творят мерзости, но внутри они не так уж плохи. Их безумные выходки вызывают сочувствие. С Зико — наоборот. Он сладкоречив, чертовски обаятелен, услужлив и улыбчив. Но под улыбкой — сплошная дрянь. Он врёт, как другие дышат. Люди млеют: какой он прелестный, какой милый, какой открытый. Будто у него нет секретов. И именно это его и заводит: у него одни секреты. Этот человек — ходячая, говорящая, улыбающаяся ложь.
— Вы не верите в правду его новой жизни?
— Да брось!
— Не верите, что он изменился?
— Изменился, ага. Лжи прибавилось. Он врёт не только о том, с кем трахался — он врёт о том, что он святой! — она подалась вперёд, будто готовясь сорваться с дивана. — Ты, чёрт подери, не улавливаешь, да? Ты имеешь дело с самым ядовитым, лживым мерзавцем на свете!
Ярость Симоны звучала подлинно. Но Гурни не был уверен: это ярость на злобного лицемера — или на бывшего, ушедшего в «лучшую жизнь», где ей не нашлось места.
—
Она пожала плечами:
— Мы не сходились. Ссорились обо всём.
— И среди одной из ссор вы решили его пырнуть?
Она зевнула, будто тема внезапно опостылела:
— Я узнала, что он трахал мою мать, и мне это показалось… неуместным.
Это было далеко не первое пересечение поколений, встреченное Гурни, но, пожалуй, самое беспечное по тону. Он гадал: она действительно настолько испорчена? Под коксом? Или просто врёт? Она снова зевнула.
— Как вы знаете, суд строился на версии шантажа. Есть ли в прошлом Зико конкретные эпизоды, которые могли бы лечь в основу вымогательства?
— Зико был способен на всё. Он постоянно вытворял такое, что в любой момент могло всплыть и сорвать его чёртов нимб.
— Что-то, что он отчаянно хотел бы утаить?
— Причин — с сотню. Когда он был под кайфом, никто не был безумнее Зико, — она облизнула губы кончиком языка. — Может, где-то есть ещё одно безголовое тело. Вы когда-нибудь задумывались об этом?
Он задумывался — но предпочитал задавать вопросы, а не отвечать.
— Случай с жертвой, раздавленной насмерть, ни о чём не говорит?
Она резко отшатнулась:
— Чёрт, нет!
— Откуда у Зико деньги?
— Что именно ты имеешь в виду?
— Такое поместье в дорогом районе стоит дорого. Торговля наркотиками?
Она презрительно фыркнула:
— Большая часть ушла ему в нос. И в горло — тысячедолларовыми винами. Он любил запивать лафитом Ротшильд пиццу навынос.
Гурни уловил ностальгическую нотку. Старые добрые времена с сумасшедшим Зико — до того, как всё рухнуло после интрижки с её матерью. Или после его религиозного прозрения у Эммы Мартин?
— Тогда откуда деньги на это место — и те, что у него ещё остались?
— Часть — от продажи его спорт-бренда. Но в основном — от отца. Мерзкий тип, который не хотел иметь с сыном ничего общего. Швырнул деньги, лишь бы тот держался подальше. — Она снова зевнула. — Долго ты ещё будешь ковыряться в этом дерьме? Семейная суета — скукотища.
— Слышала имя Салли Боунс?
— На суде по делу Зико.
— Всего один раз?
— Да.
— А Джинго?
— То же. Суд.
— Ладно, Симона, это всё. Если только ты не хочешь добавить что-то ещё.
Она долго, не мигая, смотрела на него из угла дивана своими холодными глазами. Когда заговорила, голос звенел ледяным металлом:
— Он виновен. Вбей это себе в череп. Он заслужил всё, что с ним случилось. И, надеюсь, сдохнет там, где сейчас находится.
26.
— Хочешь поговорить об этом?
Мадлен смотрела на него из-за стола у французских дверей. Они почти молча завтракали — яичница, тосты, кофе.
— Не совсем, — ответил он, — но, возможно, это поможет.