Гадюка
Шрифт:
Ответа он не получил ни от одной из женщин — да и не ждал.
Вальдес предложил Гурни воспользоваться домиком на неопределённый срок.
— Оставайтесь столько, сколько захотите — неделю, месяц, год. Считайте его своим домом. А мне надо вернуться к Эмме. Я разочарован в себе. Убивать оказалось слишком легко. Слишком легко оказалось снова стать тем, кем я когда-то был.
— Вы сделали то, что было необходимо. Вы спасли нас обоих.
— Меня тревожит не то, что я сделал. А то, что я почувствовал. Меня взволновала сама месть. Эмма говорит: возбуждаться
Слова Вальдеса заставили Гурни разобрать собственные ощущения по поводу того, как всё вышло, — ощущения странно смешанные. С одной стороны, он дошёл до полного понимания дела. Ему удалось сложить все части. Тайна разгадана. Как он делал уже сотни раз в карьере — он разгадал её.
Но оставался ещё один вопрос.
Почему он доверил окончательное решение Вальдесу?
Если его целью была безупречная история — почему он её не обнародовал, не поделился ей со всеми компетентными органами и прессой? Почему он тайком принёс её единственному человеку, который мог быть заинтересован в прямой дороге к тому, кто стоял за всем?
Иногда конфронтация помогает сложить недостающие фрагменты головоломки, но не в этот раз. Он уже всё собрал, ещё до того как изложил картину Вальдесу — умышленно, потому что Вальдес был путём к «Гадюке». При таких вводных у конфронтации мог остаться лишь один мотив.
Жажда смертельной схватки.
Не обманул ли он сам себя? Не внушил ли, будто он — наследник Шерлока Холмса, применяющий логику к хаосу преступных страстей, разум, ищущий истину, — когда на самом деле его занимала не истина, а победа? Похоже, победа любой ценой. Ценой чужих жизней. Ценой собственного брака. Было ли хоть что-то, чем он не пожертвовал бы ради победы?
Возможно, он был не тем Холмсом — аналитиком, а тем Холмсом, что сошёлся насмерть с Мориарти у Рейхенбахского водопада.
Однажды утром, когда Гурни завтракал, Кайл позвонил и сообщил, что расстался с Ким Корасон, наконец разглядев под всей этой манящей энергией холодное, коварное сердце. Её реплика в интервью RAM о склонности Гурни к убийству окончательно высветила её амбиции.
— Она изо всех сил шпарит книгу о деле Слейда, набитую намёками и домыслами, — сказал Кайл, — и размахивает той ужасной историей на День благодарения перед потенциальными издателями. Ей наплевать, как это отзовётся для вас, Мадлен или кого бы то ни было. Её забота одна — её жалкая карьера.
Гурни каждый вечер звонил в больницу, чтобы узнать о Хардвике, но ответ был неизменным.
Несколько раз ему хотелось поехать в Диллвид и сказать Эсти, как он сожалеет, но всякий раз он отказывался — подозревая, что его мотив эгоистичен: не разделить её страх и печаль, а только ослабить её враждебность к нему.
Симптомы после сотрясения то пропадали, то возвращались без видимой причины. Он легко мог перетаскивать тяжёлые охапки дров к камину — и вдруг, стоя над сковородой с яичницей, его накрывали головокружение или резкая боль.
Дважды ему снился Дэнни — один и тот же сон, неизменно оставлявший его в слезах.
По дороге на
Дэнни идёт впереди.
Следит за голубем, шагающим по тротуару.
Он сам присутствует лишь наполовину.
Варится в мыслях о повороте дела, которым занят.
Залипает на блестящей идее, возможном решении.
Голубь сходит с тротуара — на дорогу.
Дэнни тянется за голубем.
Тошнотворный, гулкий удар.
Тело Дэнни взлетает, бьётся о асфальт, катится.
Катится.
Красный BMW уносится прочь.
Визг за углом.
И — исчез.
Порой на него накатывало сокрушительное чувство, будто его жизнь рассыпалась, ориентиры стёрлись, всё, что казалось незыблемым, — испарилось. Однажды утром он стоял у окна столовой, глядя, как на ледяной поверхности, хаотично вздрагивая, покачивается сморщенный лист. Сначала он принял его за маленькое, искалеченное существо — такое же, как он сам.
Несколько раз он собирался зайти во Францисканское святилище — вернуть себе смысл жизни добровольным трудом, — но так и не решился. И дело было не только в идее выгуливать собак. Стоило ему об этом задуматься — тут же находилась причина этого не делать.
Единственным исключением стало то, что случилось спустя две недели, проведённые в домике. Ему пришла мысль съездить в Уолнат-Кроссинг — проверить дом, поговорить с Мадлен. Он не знал наверняка, что ей скажет. Может, нужные слова найдутся в пути. На деле — не находились никакие. Каждый раз, когда он пытался это обдумать, внимание рассыпалось. Будто разум ускользал.
Чем ближе он подъезжал к Уолнат-Кроссингу, тем более бессмысленной казалась эта поездка. Он подумал, не лучше ли сразу поехать к лагерю — снять палатку, погрузить всё в машину и вернуться в домик Слейда. Но вместо того чтобы свернуть на съезд к холму, где стояла палатка, он остался на окружной дороге, выводящей на городскую — ту, что тянется на холм к их усадьбе. Ему казалось, наблюдателей уже нет, — и он оказался прав.
Он пересёк низинное пастбище и притормозил у грядки спаржи. Всё вокруг будто изменилось — как-то неуловимо, но ощутимо. Выйдя из машины, он вдохнул ледяной декабрьский воздух. Машины Мадлен не было, дом молчал. Забор вокруг курятника и сарая для альпак уже достроен — охватывал минимум пол-акра пастбища.
Приближаясь к сараю, он уловил тихое жужжание — почти человеческое. Подойдя ближе, понял: звучит оно не из сарая, а из-за него. Он прошёл вдоль ограды и столкнулся лицом к лицу с источниками этого звука.
Две альпаки стояли у распоротого тюка сена и смотрели на него. В их взгляде читались лёгкое любопытство, покой и удовлетворённость.
Он подумал, не то ли самое чувствует сейчас Мадлен — покой и удовлетворённость, каких она никогда не знала рядом с ним.
Порыв ледяного ветра завертел по пастбищу снежные вихри. Он вернулся к машине, выехал на городскую дорогу и взял на север — обратно, в домик Слейда, — решив всё-таки понять, кто он, где его место и отчего он чувствует себя таким потерянным.