Форсайты
Шрифт:
– Он утонул, где-то далеко в Азии. Он верил, что следует своей судьбе, живя так, как требует его правда. Конечно, он и умер, как того требовала его правда.
– Грустно.
Старушка вздернула подбородок с совсем другой, восторженной гордостью, взгляд ее устремился далеко, в глубины памяти.
– Тысячу лет назад, задолго до того, как вы родились на свет, я познакомилась с одним талантливым архитектором, который считал, что красота – это истина, за которую стоит отдать жизнь.
– И он ее отдал?
– Да, – еле слышно произнесла она.
Джун снова поглядела
– Что ж… Я пришла не для того, чтобы говорить о выставке, хотя выставка очень…
– Интересная?
На лице миниатюрной старушки появилось некое подобие улыбки. Улыбка возникла не внутри, скорее это было всего лишь сокращение лицевых мускулов, но все равно она произвела должное воздействие.
– Вы, Майкл, мне нравитесь. Всегда нравились, с самого начала, и очень хотелось, чтобы жизнь вам досталась более легкая. У вас дар видеть комическое, а наша семья, видит Бог, им обделена.
Майклу вдруг вспомнилось то сообщение в газете. И он вперил взгляд в свою чашку, потом вынул из чая ложечкой микроскопическую чаинку.
– Вы слышали о жене моего брата? – спросила Джун.
Он очень серьезно посмотрел на нее.
– Да. Я очень огорчен.
Старушка неотрывно глядела ему в глаза, и он добавил:
– Мы оба очень огорчены.
– Благодарю вас, – с трудом проговорила она и вдруг взорвалась гневом: – Какая страшная потеря! Ей едва исполнилось тридцать, совсем еще ребенок! – Джун обежала взглядом гостиную, словно ища, где бы спрятаться от собственной ярости. – Такой бессмысленный несчастный случай, погибнуть на верховой прогулке!
– Да, – тихо воскликнул Майкл и кивнул. Что помешало ему сказать: «Я понимаю»?
– Ужасно… – продолжила Джун уже спокойно, выплеснув эмоции, и болезненно вздрогнула, – первая жена моего отца, то есть моя мать… вы, наверное, не знаете, но она погибла точно так же. Как страшно думать, что человеческая судьба предопределена.
Майкл снова кивнул и погрузился в изучение камина. И вдруг его озарило: он понял, зачем она пришла. Этот ее неожиданный визит вовсе не был случайным, теперь он это знал точно. И на лице появилось несвойственное ему жесткое выражение. Он приготовился к неизбежной атаке на фланг, который он так доверчиво оставил незащищенным.
– «Omnipotens fortuna et ineluctabile fatum» [46] , – услышал он собственный голос, которым словно бы хотел заполнить зловещую паузу.
Подняв голову, Майкл вздрогнул, увидев, что горящие глаза Джун уже сверлят его и что даже сейчас она все еще пытается рассчитать подходящий момент. Бедняжка, она славилась поразительной бестактностью.
– Вергилий, – пояснил Майкл буднично. – Домашнее задание моего сына. – И он улыбнулся в последней великодушной попытке остановить ее. – Эней оплакивает свою неотвратимую судьбу.
Наступила пауза, она длилась, длилась… Майкл терпеливо ждал.
– Вы и Флер по-прежнему счастливы?
Вот оно!
– Надеюсь, – сказал он.
Вопреки решимости не поддаваться на провокацию, он произнес это слово резко,
– Конечно.
– Прошу вас, не надо защищаться! – воскликнула Джун. Она торопливо поставила чашку на поднос, тонкий фарфор звякнул о серебро.
– Дорогой мой, я вовсе не хочу вас ранить. Я только хочу сделать так, чтобы никто больше не страдал. Мой маленький брат сейчас так… – ее ничем не занятые руки заметались, точно птицы в силках… – он сейчас так беззащитен… Я только хотела сказать, что Флер не должна…
– Что она не должна?! – Майкл почувствовал, что уже не может контролировать себя.
– Вмешиваться. Не должна поддерживать его. Это ведь одно и то же, вы сами понимаете.
Майкл потерял дар речи. Из доброты ему хотелось объяснить чудовищную тупость Джун ее преклонным возрастом, однако он помнил, что она и всегда была такая, все это знают. Как ее много лет тому назад назвал его тесть – шершень? слепень? Его терпение иссякло, она извела его, точно назойливая муха, которая жужжит и вьется возле раны – его собственных мучительных опасений. Только уважение к почтенному возрасту помогло Майклу сдержаться, потому что ему хотелось попросить, чтобы она занималась своим делом, хотя кузина, несомненно, была уверена, что занимается именно этим. Вместо этого он коротко изложил ей, как все было.
– Когда мы узнали, то послали венок. Венок был от нас обоих. Если вам угодно знать, Флер позаботилась даже об этом – она не хотела, чтобы ее сочувствие было неправильно истолковано. Как выяснилось, у нее были все основания для осмотрительности.
Джун взяла свой огромный ридикюль и встала.
– Не сердитесь. Я не хотела вас расстраивать, и вы правы, что защищаете Флер. Ведь в конце концов она ваша жена.
Не такого объяснения ждал Майкл в эту минуту, но, услышав ее жалобный голос, решил больше ничего не говорить.
– Я пойду. Не обращайте на меня внимания, просто я всегда должна сказать то, что думаю.
Старушка подняла голову в последний раз, и Майкл увидел, что в ее глазах блестят слезы, которые она с трудом удерживала. Она отвернулась и неловко, боком двинулась к двери гостиной. Майкл хотел было пойти следом, но она жестом остановила его.
– Не нужно меня провожать.
Джун задержалась у двери и, впервые за все время этого странного визита старательно пряча глаза от Майкла, сказала:
– Я уверена, Майкл, вы давно нашли свою судьбу. Надеюсь только, что и Флер тоже.
Она выскользнула из комнаты с живостью, свойственной ее натуре, но никак не возрасту. Майкл услышал, как парадная дверь быстро открылась и тут же захлопнулась.
– Джун?!
Когда Майкл рассказал вечером Флер о неожиданном визите, она резко подняла голову, оторвав взгляд от ногтей, которые рассеянно полировала, сидя у туалетного столика, но на мужа не посмотрела. Словно бросила ему это имя через плечо, как вещь.
– И что ей понадобилось?
Среди Форсайтов считалось аксиомой – даже у ровесников Флер, – что просто так люди друг к другу не ходят, раз пришел – значит, по какому-то делу.