Форсайты
Шрифт:
– Теперь поняли?
– Да, дорогой, – подтвердила Уинифрид, – конечно, поняли. – Она похлопала рукой по сиденью его стула. – У сеньора Баррантеса от всего этого голова пойдет кругом. – И проворчала: – Моя уже пошла.
Джек сел.
Последним сел аргентинец. Откидывая фалды сюртука, он возразил:
– Ничуть. Я благодарен за то, что мне так терпеливо объяснили правила игры. В особенности последний прием коварной подачи… – Он поднял голову и обвел очаровательно простодушным взглядом сидящих за столом, остановив глаза на Флер, которая сидела против него. – Это очень полезно знать.
Если бы судьба наградила Флер родственницами не столь доброжелательно-миролюбивыми, как Уинифрид и ее дочь, этот молчаливый, но очевидный
Молчаливо сидя за столом среди весело болтающих родственников, Кит перестал думать о том, почему плакал тот мальчишка и что вообще произошло, и начал гадать, что подадут на первое, которого до сих пор не принесли. Только бы не рыба!
Не будь у Майкла уважительной причины в виде кипы документов, которые следовало прочесть, он не стал бы презирать себя за беспринципность, если бы изобрел какой-нибудь другой предлог остаться дома. Он знал, что Кит очень недоволен его отказом ехать с ними, и конечно Кит прав, ведь Майкл всегда умел посмотреть на все глазами другого человека. И Флер… снова увидела пустой взгляд, Майкл понял все, что ему нужно было знать о ее чувствах. При всем своем природном дружелюбии он превыше всего на свете чтил жизненные принципы, и тратить время – даже если бы оно и было – на пустые светские развлечения в такие тревожные дни казалось ему столь же пагубным, как играть на скрипке, когда горел Рим.
Все еще слыша прощальные слова жены – заботливый, но суховатый совет пойти перекусить в кафе, потому что у слуг выходной, – Майкл поднялся в кабинет. Снял пиджак, повесил его на спинку стула, сел и открыл первый доклад.
Казалось бы, лиха беда – начало. Но он долго не мог сосредоточиться, внимание рассеивалось и улетало, он по нескольку раз перечитывал одну и ту же страницу. Поднимая голову, он встречал взгляд Белой Обезьяны, – казалось, она знает, что у него душа не лежит к работе. Но он все же заставлял себя трудиться, хоть и не слишком верил в успех, однако постепенно возвышающаяся на письменном столе гора папок и докладов частично переместилась с левой стороны на правую, так что с каждой стороны теперь образовались стопки средней высоты. Не слишком большое, но все же достижение, и Майкл решил, что пора перекусить, и спустился на кухню с надеждой соорудить себе сэндвич. Найдя в шкафу пирог с дичью и початую бутылку кларета, Майкл подумал, что стоит отказаться от завоевавшего такую популярность кулинарного изобретения своего вельможного соотечественника [43] . Поставил добычу на небольшой поднос и поднялся с ним к себе.
Сытый и разомлевший после пирога с дичью, Майкл пошел прогуляться на солнышке. Вскоре он оказался на набережной и сел на скамейку лицом к реке. Как быстро тревоги улетучиваются, когда ты плотно поел! Зажмурив глаза, он поднял лицо к небу, где так ослепительно сияло солнце. Оно обожгло кожу, так что он даже почувствовал озноб. Потом, как он почему-то и ожидал, слева к нему кто-то подошел. Майкл, как когда-то Диоген, пожелал, чтобы человек не закрывал солнце, потому что на него упала холодная тень. Он открыл глаза и содрогнулся. Это был Уилфрид! Живой, из плоти и крови – Уилфрид! Он постарел, осунулся, выглядел смертельно уставшим, жизнь, казалось, выбросила его за борт. «И ты тоже, старина?» – хотел сказать глупость Майкл, но язык не слушался, так он был изумлен. Как такое возможно? Уилфрид утонул где-то в
И вот сейчас Уилфрид пытался что-то сказать Майклу, и Майкл изо всех сил напрягал слух, но какой-то кретин решил именно в эту минуту проверить, как работают сирены воздушной тревоги. Он обратится с официальным протестом в палату общин! Уилфрид, дружище… не уходи!..
Майкл неожиданно проснулся, в ушах у него звенело.
Глава 18
«Шевелюра плюс характер»
Майкла вывел из забытья далекий звонок. Он звенел уже давно, а Майкл все никак не мог сообразить, что звонят у парадного и будут звонить, пока он не вспомнит, что в доме один и открыть дверь больше некому. Сначала он решил не обращать на звонок внимания. Сон оказался слишком ярок и стоял перед глазами, не таял, казалось, это было какое-то важное послание. Звонок умолк, словно посетитель понял, что его не хотят впускать, и Майкл открыл очередную папку, но сосредоточиться не мог, со страниц на него глядело призрачное лицо Уилфрида. Наконец-то Майклу удалось понять, о чем идет речь в докладе, но тут в дверь снова начали звонить. Уступив вежливой настойчивости, Майкл снял пиджак со спинки стула и пошел вниз.
Поправляя воротничок, он открыл дверь и увидел перед собой маленькую сухонькую, но с очень прямой спиной старушку. На старушке было странное старомодное летнее пальто, перед собой она держала огромный бесформенный ридикюль. Она решительно наставила на Майкла свой подбородок и отважно улыбнулась, отчего ее шляпа – такая же огромная и бесформенная, как и ридикюль, – съехала набок. Она не обратила на это ни малейшего внимания. Ее сощуренные живые глаза так и впились в Майкла.
Первой его мыслью было, что она член какой-нибудь благотворительной организации и обходит дома с целью сбора средств, и уже хотел сунуть руку в карман, но тут ancienn [44] произнесла его имя.
– Привет, Майкл.
И чуть заметно усмехнулась, глядя, как он, озадаченный, застыл в дверях, не зная, что ответить, и ждет, когда забрезжит воспоминание.
И вдруг он вспомнил подбородок.
– Господи Боже, кузина Джун?
Поскольку Майкл все еще стоял столбом, его престарелая родственница со стороны жены была вынуждена спросить, не возражает ли он, если она войдет в дом. Майкл тупо кивнул и отступил в сторону; Джун ворвалась в холл, как неожиданный порыв ветра в душный летний вечер.
– Я не стала звонить, что приду. Я никогда не звоню.
– Это так неожиданно… – наконец произнес Майкл, надеясь, что голос звучит ровно. Неожиданное, как снег на голову, появление этого живого призрака из прошлого буквально через минуту после встречи с тем, другим призраком во сне, его просто потрясло. – Прошло столько лет…
– Да, немало. – Ее улыбка была обескураживающе-самоуверенной. – Нет, спасибо, я останусь в пальто. – Майкл сделал одно-единственное движение, которое полагалось сделать после закрытия двери. – Мне что-то в эти дни холодно.
Он отворил дверь в гостиную, и снова она пронеслась мимо него как вихрь. Ее волосы, огненно-рыжие, как помнил Майкл, чуть с проседью, сейчас стали бледно-оранжевыми. Они были кое-как сколоты в пучок под шляпой, и при каждом ее решительном шажке шляпа подпрыгивала. «Шевелюра плюс характер», – так сказал о ней однажды дедушка Флер Джеймс Форсайт, и сказал отнюдь не одобрительно. Сейчас казалось, что эти ее черты, справедливо признанные самыми яркими деталями ее личности, были единственным, что в ней сохранилось, все остальное не выдержало долгой неравной борьбы с бурями, которыми была полна ее жизнь. У Майкла, знакомого с перипетиями ее судьбы, она вызывала в воображении образ уличного керосинового фонаря, отважно горящего на ветру и отказывающегося погаснуть, пока не выгорит фитиль.