Если небо молчит
Шрифт:
– Ненавижу! – заорала Женечка, сжав ладони в кулаки. – Ненавижу тебя! Сволочь ты, Марго! С виду – тихоня, а на деле – подлая хищница! Для тебя украсть чужое счастье – раз плюнуть!
– Я… украла твое счастье? – пролепетала Маргарита.
– Почти украла! Но я тебя опередила! Я не позволила тебе разрушить мою жизнь!
– Она уже разрушена, – напомнил Антиох. – И только вы всему виной. Только себя вините и ругайте. Ведь вы причинили зло невинным людям, а в конечном счете – себе.
– Она! – Женечка кулачками указала на подругу. – Она сама во всем виновата! Во всем! Если бы не она – ничего бы не случилось! И бедный Струковский был бы жив, и подлый Битюцкий!
Неожиданно Маргарита вспомнила этот голос. Он был из ее кошмарного, бредового видения: «Ты сама во всем виновата!
Выходит, он звучал наяву.
Женечку словно прорвало. Казалось, она была близка к сумасшествию. В ее глазах плескался безумный огонь, щеки горели, а губы кривились в исступлении.
– Мразь! Подлая тварь! Ты всегда стояла на моем пути! С самого первого дня! Это лицо, эти волосы, эта фигура – почему они достались тебе, а не мне? Почему к убогим и безмозглым так благосклонно небо? Почему оно никогда не слышит таких, как я? Почему молчит в ответ? За что одним выпадает и красота, и тихое благополучие, и рождение детей, и мужское внимание, а другим – вот такая круглая рожа с веснушками, жирное тело, любовник, который грозится вот-вот бросить, и страшный диагноз «бесплодие» после третьего аборта?
– Ты завидовала мне? – выдохнула Маргарита, не веря услышанному. – Мне – одной из самых несчастных женщин на свете, которая сама страдает оттого, что небо молчит?
– Эта твоя вечная привычка прибедняться! – скривилась Женечка. – Эта тихая грусть, постоянные вздохи и надежды изменить судьбу! Тьфу! Сколько женщин на свете несчастней тебя, ты не думала?
– Женя! – воскликнула Маргарита. – Я не верю тому, что ты сейчас говоришь! Это не ты! Я знаю тебя жизнерадостной, веселой, никогда не унывающей, доброй и милой девушкой!
– А я и есть – веселая! – Рыжая медсестра страшно расхохоталась. – Я была бы еще милее, если бы ты провалилась в тартарары! Я стала бы самой жизнерадостной и счастливой девушкой, если бы твоя жизнь превратилась в ад! – Она вдруг перестала смеяться. – И я была готова сделать для этого все!
– Но за что? – ахнула Маргарита.
Женечка исподлобья оглядела разинувших рты коллег.
– Вам всем не понять! – отрезала она и опять зарыдала: – Я так любила… люблю своего Юрика! У меня никогда не было такой любви – испепеляющей, страстной, необъятной! Я для него была готова на все! Вот сказал бы: кинься в реку – и кинулась бы! Не раздумывая. Головой вниз. Бог меня наказал, послав мне такую любовь. – Медсестра опустила голову. – А Юрка… Он такой взбалмошный… Такой несерьезный… Вот взял и сказал мне, дурачок, что собирается бросить меня… А я и поверила… – Она подняла глаза на Маргариту. – Юрик сказал, что готов меня променять на нее! На нее! – Женечка залилась слезами. – Это же приговор! Мне! Это значит – лишить меня всего: счастья, возможности дышать. Лишить самой жизни. Ради кого? Ради нее! – Она ткнула пальцем в сторону подруги. – И тогда я решила: не позволю! Не бывать этому! Я сделаю все, чтобы сделать жизнь этой стервы невыносимой!
– И поэтому убили Струковского? – спросил молодой опер.
Женечка отыскала его глазами и оскалилась:
– Сначала я украла эфедрин. Но потом, когда поняла, что эта гадина отделается лишь выговором, вернула на место. У меня были идеи получше. Однажды вечером я поднялась в отделение на служебном лифте – я всегда им пользовалась, это очень удобно, – и заперла стерву в процедурной, а сама пошла в ПИТ и выдернула из сети шнур аппарата вентиляции легких. Струковский все равно был не жилец, а Риточке за халатность грозило уже нечто больше, чем просто выговор. – Женечка досадливо цокнула языком. – Но как назло больному Битюцкому приспичило в это время в сортир. Падлюка видел, как я выбегала из ПИТа, когда включился сигнал тревоги. Ну что с ним было делать? – Она развела руками. – Старый пердун наверняка выдал бы меня. Пришлось ввести ему поутру «неправильную» инъекцию.
– Да вы просто дьявол в юбке! – вырвалось у кого-то из врачей.
– Верно, она сошла с ума, если так спокойно обо всем рассказывает! – воскликнул другой.
– Это так называемый момент истины, – пояснил
Женечка окинула его презрительным взглядом и продолжала:
– Я вошла во вкус. Месть, оказывается, – сладкое дело. Чтобы Ритуля окончательно чокнулась со страху, я разбила ее фотографию и подбросила на стол табличку с фамилией умершего пациента. Марго оставался один шаг до пропасти. – Медсестра хлопнула в ладоши. – Однако моим планам опять помешали. На этот раз – вы, Александр Михайлович! – Она повернулась к Коржу. – Пришел, понимаешь, нахальный опер, повертелся здесь часок и все замял. Нету, говорит, преступлений. Все в порядке. Риточка снова на коне. Ну что, скажите на милость, оставалось делать несчастной женщине, которую бросает жених? Я решила: пропади ты пропадом, подруга. У меня для тебя припасен главный сюрприз. Поздно ночью я поднялась на лифте и обесточила все отделение. – Она помахала рукой «вобле». – Эй, кобыла костлявая, вырубить свет – дело одной минуты, так что не заливай, будто это невозможно! Ритка поперлась к щитку, и тут я ее встретила в темноте с тряпочкой хлороформа. Я в красках представляла себе, что станет с этой гадиной, когда она очнется в ПИТе, под капельницей, с трубкой респиратора во рту, привязанная к кровати, как лягушка, да еще – в полном одиночестве! Марго точно сошла бы с ума от страха и под воздействием лекарств. – Женечка поморщилась. – Я ж не предполагала, что она дотянется до кнопки вызова дежурной медсестры и в ПИТ прискачет наш конь Журналов. Воображаю, что померещилось этому ублюдку. Наверное, он решил, что Ритка его соблазняет!..
– Мне кажется, достаточно, – сказал Корж.
Стараясь не встречаться глазами с Маргаритой, он подошел к дрожащей от ненависти и возбуждения рыжей медсестре и, подхватив ее под руки, заставил подняться с пола.
– Теперь все то же самое расскажете в Управлении, – натянуто улыбнулся он. – Впрочем, если откажетесь – у нас две дюжины свидетелей.
– Ты – тоже мразь, – доверительно сообщила ему Женечка. – И подонок. Если бы вы нормально работали, мой Юрик был бы жив!
– Если бы у бабушки были яйца, она была бы дедушкой, – огрызнулся Корж и кивнул молодому оперу: – Забирай подругу. И наручники не забудь. Первый шок пройдет, и она станет буйная.
«Вобла» поднялась из-за стола.
– Все свободны!
Но народ и не думал расходиться. Взволнованные, потрясенные увиденным и услышанным, люди топтались в холле, переговариваясь вполголоса, как на похоронах по окончании траурной церемонии.
– Все по своим местам! – бодро крикнула Тамара Игнатьевна. – Напоминаю, что рабочий день еще не закончился! – Она звякнула ключами в кармане. – А больных попрошу разойтись по палатам и не высовываться до начала процедур!
Медленно, словно нехотя, сотрудники больницы двинулись из холла в коридор. Кто-то направился к выходу, кто-то скрылся в аппендиксе, ведущем в столовую. Медсестры сбились в стайки и неторопливо поплыли мимо распахнутых дверей кабинетов и палат, похожие на зрителей, покинувших кинотеатр после сеанса.
Через минуту холл опустел. Маргарита все еще стояла у стены, словно найдя в ней поддержку, опору и защиту, и тихо плакала, прислонившись щекой к холодной деревянной панели. Корж пристроился рядом на стуле, поигрывая брелоком от «Ауди» и досадливо морщась.
– Слышь, Марго… – он старался не смотреть на нее, – в общем, я был неправ… Извини. Ты тоже должна меня понять: нервная работа, почти без сна и без выходных… «Псы» еще эти… Ну и ревную я тебя, конечно… Ты ж мне не чужая… Словом, перенапрягся. Нервный срыв.
Маргарита повернула голову и заметила Антиоха. Бородач, оказывается, был здесь и не спешил уходить. Он неторопливо прошелся по холлу, нагнулся, подобрал с пола скомканный газетный лист и, разгладив, сунул его в карман. Потом почесал бороду и виновато пожал плечами:
– Вроде все хорошо… А на душе гадко.
Маргарита растерла ладонями слезы по щекам.
– Почему ты не сказал раньше о том, что знал? – укоризненно спросила она. – Столько бед можно было бы избежать!
– Ничего нельзя было избежать, – вздохнул Антиох. – А мне бы попросту не поверили. Мое слово против ее… Кто я такой? Жалкий бродяжка.