Если небо молчит
Шрифт:
Собравшиеся дружно засмеялись.
– Нынешняя молодежь – поколение извращенцев! – весело сообщила Тамара Игнатьевна и потрепала оперативника за локоть: – Не в обиду будет сказано.
– Что вы имеете в виду? – удивился тот.
– Простого, доброго секса им уже недостаточно, – пояснила «вобла». – Все – с вывертами, с болезненными придумками, с дурацкими играми.
– Ничего себе игра, – покачал головой молодой опер. – Дикость какая-то. Аппарат жизнеобеспечения, капельница, ножницы…
Корж подошел к Маргарите и, взяв ее за подбородок, заглянул ей в глаза.
– Может, ты нездорова? –
– Ты никогда мне не верил… – тихо сказала она. – И никогда не был мне другом…
– Другом? – воскликнул Корж. – То-то и оно! Ты всегда меня числила только приятелем, школьным товарищем, жилеткой для соплей – и не более того! Ты до сих пор не поняла, что такое отношение оскорбляет мужчину, унижает его!
– Я тебя унизила? – Маргарита не верила ушам.
– Ты мне всегда давала понять, что между нами – дистанция, что я недостоин тебя, потому что не умею складно брехать, как твой физик! Тебе всегда казалось, что я недостаточно добр, а я просто знаю жизнь, Маргарита, и вижу людей насквозь.
– Настоящая «Кармелита» в постановке Рауфа Кубаева! – воскликнула Тамара Игнатьевна. – Мелодрама в живых декорациях! – Она постучала костяшками пальцев по столу. – Может быть, перейдем к делу?
– Я как мог помогал тебе, – не обращая внимания на «воблу», продолжал Корж. – И сделал все, чтобы тебе спокойно работалось в коллективе. А ты… – он закрыл глаза и поиграл желваками, – …распутничаешь! И калечишь людей…
– Как вам не стыдно! – раздался голос, и все разом повернули головы к Антиоху.
– Что? – прищурился Корж. – Это кто там меня стыдит?
Бородач шагнул вперед. Он был в больничной пижаме и своих неизменных шлепанцах. На широком лице, неожиданно утратившем следы юродства и детского простодушия, все еще были заметны ссадины от недавних побоев.
– Вы же любите эту женщину, – произнес Антиох, кивая на Маргариту. – Зачем умышленно втаптываете ее в грязь? Почему самоутверждаетесь за счет тех, кто добрее, а значит, слабее вас?
Корж театрально развел руками.
– Полюбуйся, Марго, до чего ты докатилась! Твоим единственным другом, – он повернулся к аудитории, – а я подчеркиваю это слово – другом! – оказался грязный и вонючий бомжара, местный дурачок, попрошайка и неудачник!
– Ты не оговорился, Антиох? – широко улыбаясь, воскликнула «вобла». – Добрый – значит слабый? То есть зло сильнее добра, философ?
– Нет, – серьезно ответил бородач. – Добро – сильнее. Но – в конечном счете, понимаете? А до поры нам кажется, что все наоборот: миром правят мерзавцы и негодяи, а небо благоволит подлецам. – Он мотнул косматой головой. – Вот и сейчас видится, будто зло на коне. И нелегко выбить его из стремени.
– А ты попробуй, умник! – призвал его Корж. – У мужиков есть одно правило: сказал А, говори и Б. Отвечать за слова – гораздо труднее, чем их плести.
– Плести – тоже непросто, – возразил Антиох. – Но вы правы: пришла пора отвечать…
– Ты зачем рот-то свой открыл? –
– Я думаю, – спокойно сказал Антиох, – что он сам себя назовет…
В холле воцарилась зловещая тишина. Корж, ухмыляясь, сложил руки на груди. Тамара Игнатьевна замерла, настороженно обводя глазами присутствующих. Молодой опер уронил на пол недописанный листок и смущенно кашлянул. Две медсестры из хирургического отделения испуганно прижались друг к дружке.
– Ап! – крикнул Корж и щелкнул пальцами. – Сейчас губитель невинных душ выйдет в круг! Ап! – Он опять щелкнул, прислушался к тишине и разочарованно развел руками: – Фокус не удался… Разоблачения не получилось. Госпожа Байкалова осталась в свете прожекторов. Никто не хочет ее грехи брать на себя, верно? Чуда не произошло, и справедливость восторжествовала!
– Человеческая справедливость жестока и бессмысленна, – заметил Антиох. – Но небо нередко опережает ее, чтобы лишний раз показать эту жестокость и бессмысленность. – Он неторопливо достал из кармана сложенную вчетверо газету, развернул ее и протянул обомлевшей Женечке: – Теперь и для вас станет очевидной бессмысленность ваших преступлений…
– Что ты сказал, урод? – пролепетала рыжая медсестра, испуганно обводя глазами собравшихся. – Каких еще преступлений?.. Что ты мне подсовываешь?.. – Она дрожащими руками приняла из рук бородача газетный лист с кричащим заголовком на первой полосе: «НОВАЯ ВЫЛАЗКА «ПСОВ»: 19-летнему Юрию Шишу отрезали пальцы, а потом выстрелили в сердце!»
Уставившись на подругу, Маргарита попятилась к стене. Внезапно ей стало ясно значение загадочных слов, произнесенных стариком Битюцким на смертном одре: «Ты… должна знать… кто убийца… Это… журна… евге…»
Дежурная Евгения! Никакой не Журналов, будь он неладен, а Женечка! Ее милая, добрая, верная подруга Женька!
А та между тем была близка к истерике. Вытаращенными глазами она пробегала строку за строкой, возвращалась назад и снова вчитывалась, постигая страшный смысл сухих, жестоких слов, потом сползла с банкетки на пол и глухо застонала, прижав к груди скомканную, бездушную бумагу.
– Не-е-ет!… Не-е-ет! Юрочка-а-а!..
– Что происходит? – нахмурился Корж. – Кто-нибудь мне объяснит?
Врачи и медсестры хранили недоуменное молчание. Женечка стояла на коленях и рыдала, бессильно уронив руки. Внезапно она поймала на себе взгляд Маргариты.
– Что смотришь, гадина? – Сменщица швырнула в нее скомканной газетой. – Радуйся! Смейся! Хохочи! Его больше нет! – Она поднесла к лицу дрожащие ладони. – Его нет – и ничего, и никого нет… И смысла нет… Ни в чем.
– Вот видите, – печально кивнул Антиох. – В ненависти смысла нет. И не было никогда. Потому что ненависть, злоба, жестокость не питают, а выжигают сердце, и оно становится пустым, безнадежным и никому не нужным.