Если небо молчит
Шрифт:
Ресторан был пуст. Музыкальный костюмированный дуэт развлекал сам себя. Завидев вошедших, девица выплыла на середину погреба и принялась отплясывать хоту [7] , зазывно сверкая глазищами.
– Смотри-ка, – удивилась Татьяна. – Из посетителей никого нет. Мы здесь одни.
– Неудивительно, – хмыкнул Максим. – «Аста маньяна» означает «до завтра». Это все равно как повесить на двери табличку «Мест нет. Спасибо за понимание».
И они дружно рассмеялись.
7
Хотa (jota) –
– Знаешь, – признался он, усадив свою спутницу за столик и расположившись напротив, – когда я с тобой, мне не хочется думать ни о Корже, ни об убийствах, ни об опасности. Окружающего мира не существует. Нет никого вокруг. Пусто, как в этом зале. Есть только ты… и я…
– Я и ты… – улыбнулась Михеева.
Она сняла очки и теперь, в лучах света, процеженного сквозь витражное стекло, казалась Максиму нарисованной мягкими цветными карандашами.
Проворный официант разложил перед ними меню и винную карту. Танкован наугад заказал холодный суп-пюре гаспаччо, блюдо из риса «паэлья валенсиана», турнедо из говядины и бутылку красного вина «Оливо Миленарьо».
– Эстетствующий чревоугодник! – рассмеялась Татьяна.
Он мягко накрыл ладонью ее руку и загадочно вздохнул.
– Милая моя… Самая лучшая на свете Танечка…
– Ты хотел мне открыть свой важный повод? – Она лукаво прищурилась.
– Именно, – кивнул Максим. – Я собирался тебе сказать… – Он вдруг сорвался с места, осененный блестящей мыслью, и бросился к гитаристу в сомбреро.
Михеева внимательно наблюдала, как они о чем-то перешептывались, изредка бросая в ее сторону заговорщицкие взгляды, как музыкант настраивал инструмент, а девица поправляла юбку. Наконец все трое направились к ней, загремела гитара, застучали кастаньеты, а Танкован, бледный от гордости и волнения, вдруг затянул несильным, но чистым голосом: «Ми-ла-я! Ты услы-ышь меня-а! Под окном сто-ю Я с гита-ро-ю!»
Он набрал побольше воздуха в легкие и, упав на колени перед столиком, почти закричал: «Так взгляни ж на меня хоть один только раз! Ярче майского дня дивный блеск твоих глаз!»
Татьяна улыбалась так, что у нее заболели скулы.
«Не физик, а позорище! Клоун! – думал про себя Максим. – Хорошо, что меня не видит никто из знакомых… На что только не пойдешь, когда на кону – будущее».
Он подполз на коленях к Михеевой и, не понижая голоса, простонал:
– Любимая! Прошу тебя! Заклинаю тебя в присутствии этих пестрых свидетелей: будь моей женой!
Когда они вновь сидели за столом и чокались высокими бокалами с длинными ножками, она вдруг перестала улыбаться и тихо спросила:
– Ты зовешь меня в ЗАГС? Через пару дней после того, как уже был там с другой?
Танкован поставил бокал и сцепил пальцы под подбородком.
– Ну зачем ты так?.. – укоризненно произнес он. – Я ж от чистого сердца… Никогда и никого, кроме тебя, не звал в жены. Никому не говорил такого. Даже для Светки другие слова нашел – пустые, ничего не значащие. Ее уже нет… А мне стыдно за свою глупость и ложь.
– Значит, со мной по-другому? – спросила Татьяна.
– С
Она вдруг опустила голову.
– Я тоже тебя люблю, Максим…
Танкован просиял.
– Значит, ты выйдешь за меня замуж?
– Я подумаю.
Он вскочил с места.
– Я хочу, чтобы нас расписали немедленно! Прямо сегодня! Чтобы ты не думала всякие глупости – сегодня же обменяемся кольцами под музыку Мендельсона.
– Сегодня нас не распишут даже по ходатайству президента, – засмеялась Татьяна. – Уже поздно… Да и колец нет.
– Тогда – завтра! – настаивал Максим. – Похлопочи, милая, у тебя же есть связи! Дрожу от нетерпения назвать тебя своей женой!
– Хорошо, – улыбнулась она. – Сделаю все, что в моих силах. Но у меня условие, дорогой…
– Любое! – с готовностью воскликнул Танкован. – Мне еще спеть? Или выпрыгнуть из окна?
– Хорош кавалер! – Татьяна покачала головой. – Поел, попил, потанцевал – и в кусты! В смысле – в окно. Это одно и то же, поскольку ресторан на первом этаже.
– Понимаю, – подмигнул он. – Ты хочешь, чтобы я сиганул с телебашни?
– Я хочу, чтобы мы провели наш медовый месяц… – она заговорщически наклонилась к Максиму, – …в Сыром Яру.
– Что? – опешил он. – Ссылка в Сибирь? Я не декабрист, любимая, чтобы из-за меня тащиться в глушь. Я полагал, нам больше подойдут Мальдивы или на худой конец Турция.
– Мальдивы подождут, – решительно возразила Михеева. – А Сырой Яр ждать не будет. У нас с тобой как минимум три причины мчаться туда безотлагательно.
– Называй. – Максим приготовился загибать пальцы.
– Во-первых, – она вытерла салфеткой губы и надела очки, – ты меня познакомишь со своими родителями. Это ведь очень важно, дорогой, и просто по-человечески так положено.
– Допустим, – согласился Танкован и зажал мизинец.
– Во-вторых, – продолжала Татьяна, – я хочу нормальную, веселую, шумную свадьбу, милый. С друзьями, соседями, родственниками и криками «горько». Напоминаю тебе, что это – мой первый брак и, надеюсь, последний.
– Принято, – усмехнулся он и зажал безымянный палец.
– И наконец… – Она вдруг посерьезнела. – Нам надо раз и навсегда решить твою проблему и оградить тебя от опасности.
Максим смотрел на нее, готовясь загнуть третий палец.
– А сделать это можно не на Мальдивах, не в Турции и даже не в Москве. Только в Сыром Яру, – закончила Татьяна.
19
Маргариту разбудил телефонный звонок. Она с трудом разлепила веки и уставилась в потолок, силясь вспомнить, где находится. На мгновение ей показалось, что паутинка трещин, вплетенная в волокна рассохшихся белил, очень похожа на ту, что она видела совсем недавно. Не хватает только чего-то важного рядом, возможно – яркого круга, или квадрата, или даже маленьких квадратиков в обрамлении ярких кружков… Не хватает… решетки! Обычной вентиляционной решетки и нескольких ламп по краям. И тогда эта бесконечная паутинка трещин на белом поле будет означать… потолок ПИТа!