Эрика
Шрифт:
— Да, — подтвердил, вздохнув граф, — особенно те, что я рисовал в зоне. Я прихватил несколько с собой.
Мужчины налили себе еще вина, а Адель повела сонного Альберта в его комнату спать.
— Княжна, — обратился Гедеминов к Мари, — у нас в бараке живет Надя, положительная, работящая женщина. Приглядитесь к ней. Пусть она у вас и у нас уборку делает и заодно еду нам готовит. Я не хочу, чтобы от моей супруги исходил запах лука. Я буду оплачивать эти услуги.
— Да где же вы средства найдете? — удивилась княжна.
— Про меня забыли, — напомнил о себе Эдуард. — Я ваш министр финансов и ваш золотой запас.
— Подожди хвалиться, Эдуард, —
— Вы о чем? — удивилась Мари.
— О том, чтобы не жить на нищенский оклад Советской власти. Она нам многое должна. Но мы компенсировали, — ответил Эдуард.
Гедеминов поменял тему разговора и сказал:
— При первой возможности куплю фортепьяно. Будем вечера устраивать. Еще друзей в городе найдем. Долго жить в семейном общежитии мы не будем. Построим новый дом… Конечно, здесь относительная свобода, пока не выберемся на волю за кордон. Я наметил себе цель и сделаю все для того, чтобы наши дети жили в свободной стране. В Париже ждет нас моя матушка и брат Илья. Дал бы Господь увидеть их в здравии. Ну, господа, — обратился он к графу Петру и Эдуарду, — выпейте со мной.
Задержавшись еще минут на пятнадцать за столом, княжна Мари собралась уходить, сославшись на поздний час.
— Я вас провожу, Мари, — поднялся вслед за ней граф Петр.
— Еще же только десять часов вечера, — сказала им Адель, но муж остановил ее, дав понять, что у этой пары свой интерес.
— И мне пора в свою комнату, — встал следом за ними Эдуард. — Юный князь Альберт спит, а мы мешаем.
Оставшись вдвоем с мужем, Адель прижалась к нему и, смеясь, сказала: — Ну, Сашенька, таким я тебя еще не видела. Набрался ты сегодня.
— А как же? — удивился муж. — Первый день свободы моей дорогой жены. Я бы еще остался за столом. Но все меня оставили. А может, князь хочет сегодня пить до утра. Побудь со мной.
— Дорогой мой главнокомандующий, — шептала Адель ему, — ты славно потрудился. Оставим питье на следующий раз. Пойдем спать. Мне так хочется быть с тобой!
Между тем граф Петр тоже опьянел от вина, от свободы и от того, что княжна рядом. Он проводил Мари до дверей ее комнаты. Было самое время объясниться и попросить ее руки, но вместо этого граф, сам не зная почему, предложил:
— Мари, завтра воскресенье, устраиваться нам на фабрику только в понедельник. Давайте сходим, погуляем в парке. Мы его проезжали по дороге из лагеря.
— С удовольствием, дорогой граф, — ответила обрадованно Мари.
Он пожелал ей спокойной ночи, первой ночи на воле, раскланялся и пошел в свою комнату.
А Мари легла впервые за последние 16 лет в белоснежную постель, обняла подушку и заплакала от счастья. Она поняла, что друзья ее не оставят. Теперь можно написать письмо в Москву бывшей жене ее брата и, может, даже свидеться с племянником, князем Николенькой. Ему должно было исполниться двадцать пять лет. Она думала: «Какой он теперь, Николенька? Похож на брата или нет?» Мари вспомнила о войне, и снова закрался в голову страх. Живы ли они? Потом мысли о свободе, о графе Петре снова вернулись к ней, и она, поверив во все хорошее, наконец с улыбкой провалилась в сон.
* * *
Князя Александра Гедеминова все последние дни мучил вопрос, рассказать или не рассказать Адель о своем внебрачном ребенке от княжны Невельской. Ему очень хотелось увидеть старшего сына. Но, поразмыслив, вспомнил обещание, которое дал Невельской. И сказал себе: «Это не только моя
А на фабрике оказалось много бывших заключенных, и одна из женщин узнала князя Гедеминова:
— Да помню я его! — говорила она женщинам. — У него кличка была Князь–левша. Его как раз привезли, когда меня выпускали уже.
Ее приятельницы, тоже отбывавшие наказание за преступления своих мужей и всегда собиравшие обо всех информацию, с любопытством спрашивали:
— А за что он сидел? Мы же раньше вышли из лагеря и не знали его.
— Конечно, мы по ошибке срок отбывали. Наши мужья, да и мы члены большевистской партии. А этот князь белогвардеец. Родственник самому царю. Нюра же уже рассказала это вам.
— О! Как интересно! Был князь, а теперь сапожником работает. Да. Дворянство растворилось в рабочем классе и как сословие исчезает…
Воспитанные советской школой в ненависти к старому строю, женщины издали разглядывали белого офицера, князя Гедеминова.
— Сидит теперь, работает. А небось, дай ему пулемет — он нас всех перестреляет, — говорила одна комсомольская активистка другой. — Как же, тридцать лет заключения зря не дают. Таких надо было расстреливать, а не выпускать на волю. Даже не замечает нас…
А Гедеминовы наконец смогли оформить свой гражданский брак. Для них началась новая жизнь, пусть с ограничениями, но не в зоне. Адель мечтала: «Как получу паспорт, поеду на Кавказ искать следы дочери». Муж же мечтал о том времени, когда сможет съездить сначала в Москву, увидеться с сыном, потом в Сибирь на могилу к отцу и проверить — на месте ли золотой запас Дончака. «Хотя, — думал он, — куда ему оттуда деться. Для жилья эта гористая местность не годится. Только холодная северная река несет мимо свои воды. А за тридцать пять лет, что прошли после смерти отца, ель наверняка стала могучей и корнями обняла прах отца. Белки живут на ней… Скажу отцу, что род наш продолжился и что я не осрамил нашей фамилии и тайну, доверенную мне генералом Дончаком, сохранил».
Конец первой части.
Часть 2
Эрика
Дочь
Высоко в небе летал кобчик. Его острый глаз обозревал холмистую степь и маленькие домики, разбросанные на большом расстоянии друг от друга. Солнце уже взошло и осветило чистую речку и девочку–подростка, стоящую на берегу. Осенний ветерок трепал ее платьице. Девочка наклонилась. Мелкой стайкой проплывали серебряные рыбки. «Прощай, речка, и вы, рыбки, прощайте. Я никогда больше сюда не вернусь, я лечу на свободу. Прощайте все. Я еду к отцу. У меня есть отец». Оглянувшись по сторонам на безлюдный берег, она громко крикнула: «Солнышко мое родное, я иду на свободу! У меня папа есть!»
Эрика, от счастья не спала всю ночь. Она еще не совсем осмыслила все сказанное ей директрисой, которая вручала ей свидетельство о рождении. Оно было новеньким. Его выписали совсем недавно. Вместо графы о месте рождения стояло: «Воспитанница детского дома». В графе «мать и отец» — прочерки. Фамилия утратила первые три буквы. Вместо Фонрен осталось Рен. А вместо имени Эрика она получила имя Ирина. Директриса завела ее в кабинет и посадила напротив себя. Сначала она говорила ей, как вести себя на воле, о поведении. Потом заговорила о фамилии, что неприлично в наше время иметь барскую фамилию.