Элита
Шрифт:
Отперев номер, я, не включая свет, скидываю с ног туфли и падаю лицом в подушку. Запах лавандового кондиционера и тишина действуют на нервы успокаивающе. Всё же проживать боль честнее и эффективнее одной, чем под музыку и с шампанским. По возвращении домой можно даже от души поплакать при условии, что мама не обнаружит моей пропажи. А если обнаружит, то плакать придётся, но уже по-другому поводу.
А сейчас… Зажмурившись, я кручу головой в попытке избавиться от образа Леона, отчаянно дёргающего себя за волосы. А сейчас мне лучше уснуть.
Из глубокой ямы сна меня выдёргивает ощущение нехватки
Удушающая паника стремительно оккупирует каждый миллиметр тела. Распахнув глаза, я дёргаю руками и ногами в отчаянной попытке сесть, но не выходит и это.
На окончательное пробуждение требуются секунды, после которых выясняется, что груз, придавивший меня, — это вовсе не метафора из сна, а часть ужасающей реальности. Груз — это огромное тело, навалившееся на меня, тело, пахнущее тяжёлыми мужскими духами и алкоголем. А ещё руки, лихорадочно шарящие по мне… больно щипающие грудь и настойчиво проталкивающиеся мне между ног…
— Какого чёрта… — в панике хриплю я, пытаясь столкнуть с себя сопящую тушу.
— Заткнись, сучка… Давно нужно было тебя выебать, чтобы не думала на меня свой рот раскрывать.
52
Леон
В последний раз так плохо мне было в четырнадцать после удаления аппендикса. Помню, что очнулся в палате от ноющей боли, которая никак не проходила. По просьбе отца мне вкололи обезболивающие, но они по какой-то причине совершенно не действовали. Двадцать четыре часа я был заложником поломки в собственном теле и никто не мог мне помочь. Мыча, я беспомощно катался по кровати, молясь чтобы этот ад когда-то закончился.
То же самое я чувствую сейчас. Полную потерю контроля над собственной жизнью и адову боль оттого, что она уехала с ним. Отец часто хвастался друзьям, что с самого детства был не годам сдержанным и никогда не совершал опрометчивых поступков. Интересно, чтобы он сказал сейчас, узнай, какая каша творится у меня в голове. Я дважды порывался написать Эльвире о том, что нам нужно расстаться, едва не поехал вслед за машиной Петра и вот уже час мечусь по дому, пытаясь решить, как мне в конце концов стоит жить.
Порой мне нравится думать, что до появления Лии в моей жизни все было прекрасно. Учеба, тренировки, торги на криптобиржи, устоявшиеся отношения с Эльвирой — меня по большому счету все устраивало. Моя тяга к ней абсолютно иррациональна — да, Лия безусловно красива, но красивых девушек в моем кругу немало, а потому… Может быть дело в том, что она смотрит на жизнь совершенно по-другому: просто и открыто. Не нравится — разозлилась, нравится — сразу дает об этом понять, а если и ошибается, то легко это признает. При этом она совершенно не глупая и не легкомысленная, просто другая… Она — кричащее пятно в моем царстве порядка и выдержанных тонов… То, что Эльвира называет вульгарностью, напрочь одурманило меня и сбило с ног. Не уверен, что наш с ней союз жизнеспособен, но и поделать со своим влечением ничего не могу. Оно похоже одержимость, перед которой любой довод разума ровным счетом ничего не стоит.
Вспышки
— Смотрите, кто нас встречает, — Брови отца при виде меня удивленно приподнимаются. — Я думал, ты сегодня у Матюхина на Дне рождения. Не поехал?
Каждая мышца в теле так сильно скована напряжением, что даже челюсть двигается с трудом.
— Пап, мы можем поговорить?
Отец быстро смотрит на часы, намекая, что время позднее, но тем не менее кивает.
— Кажется дело срочное. Ну ладно, давай поднимемся в кабинет.
Через силу улыбнувшись Каролине, наблюдающей за мной с подозрением, я поднимаюсь по лестнице вслед за отцом. Стадия отупения стремительно переходит в желание действия, и я испытываю почти раздражение оттого, как медленно мы идем.
— Слушаю тебя, Леон. — Тяжело опустившись в кресло, отец одну за другой расстегивает запонки. — Ты присесть не хочешь?
Я мотаю головой.
— Я пришел потому что мне нужен твой совет.
— Говори.
— Не воспринимай то, что я скажу, как сиюминутный порыв… я думаю об этом продолжительное время.
Взгляд отца становится цепким.
— И о чем?
— О свадьбе. И о том, что я к ней не готов. Знаю, что приложено много усилий и вовлечены люди, но так я чувствую. Такое сильное сомнение в том, что я делаю, я ощущаю впервые, и решил это с тобой обсудить.
Отец молчит, ритмично постукивая пальцами по столу. Сердце напряженно барабанит в грудной клетке. Отец никогда ни в чем меня не обвинял, но по какой-то причине я все равно чувствую нарастающее эхо вины перед ним. Словно не оправдал возложенных ожиданий.
— Леон, я всегда говорил, что ты не по годам взрослый, и я действительно так считаю. Послушай меня сейчас и правильно оцени мои слова. Любой человек имеет право на сомнение, и хорошо, что ты поделился со мной своими. Я знаю тебя двадцать три года, и прекрасно понимаю, чем может быть продиктована такая смена решений. — Его взгляд становится многозначительным. — Речь наверняка идет о Лие. Разумеется, никто не станет тебя принуждать жениться — насколько я помню это было вашим естественным и добровольным решением. Все, чего бы мне хотелось — это чтобы ты честно и трезво оценил свой выбор. Действительно ли ты считаешь, что эта безусловно милая девушка стоит разрыва многолетней дружбы с семьей Морозовых и отношений с Эльвирой? Точно ли твоя тяга не продиктована банальным физическим влечением? Представляешь ли ты долгосрочные отношения с ней? Не пожалеешь ли по итогу?
Я горько усмехаюсь.
— Ты задаешь те же вопросы, которыми я мучаю себя уже продолжительное время. У меня нет на них ответов. Я просто знаю, что уже давно не чувствую себя ни спокойным, ни тем более счастливым. И не уверен, что после свадьбы это закончится.
Отец глубоко вздыхает и откидывается в кресле. Безысходность разрастается в груди с новым рвением. Я уже знаю, что нужных подсказок не получу.
— Мой совет: ложись спать, — изрекает он наконец. — Не зря говорят, что утро вечера мудренее. Завтра на свежую голову еще раз все обсудим.