Элита

Салах Алайна

Низ живота поджимается, выталкивая порцию тёплой липкой влаги. Пальцы вцепляются в края его футболки, торопливо тянут вверх. Глухой стон. Халат валится на пол. От столкновения кожа к коже грудь ноет, от трения томительно сводит соски. Раскалённые ладони под моими ягодицами сжимают, мнут именно так, как мне надо. Моя рука скользит по его животу, ощупывая. В крови клокочет неистовое возбуждение. Горячий, гладкий, твёрдый… Мой.

— Хочу тебя, — задыхаясь от лавины эмоций, касаний, ощущения, лепечу я, чтобы Леон не сомневался.

Рывок — моя спина впечатывается

в покрывало. Леон нависает надо мной, опираясь на локти. Запах металла, жажды, секса и исступления забирает меня с головой. Я сцепляю пальцы в надёжный замок, переплетаю ступни, притягивая Леона к себе. Его спина гладкая, с перекатывающимися мышцами, дыхание рваное, нетерпеливое, горячее. Раскрывшись, я жмурю глаза в ожидании. Тугая влажная плоть вдавливается в промежность, разнося по телу адреналиновую эйфорию.

Первая медленная толчковая волна проходит из живота к груди, к пальцам, разбрасывая по коже множественные искры. Позвоночник скручивается, горло взламывает громкий полу-вскрик-полу-стон. Запрокинув голову, я подстраиваюсь под ритм. Вперёд-назад, ещё быстрее, ещё. Губы Леона ищут и находят мои — понятная нам обоим потребность быть близко к друг друга, насколько это возможно.

Этот день навсегда утратил вкус страха и унижения. Он и я вместе гораздо больше и сильнее, чем это.

— Я люблю тебя… — это мог бы быть мой собственный голос, но это говорит Леон. — Очень-очень сильно.

59

Сегодня утро подкрадывается по-другому: не раздражающим светом на веках, не писком будильника и не боязнью опоздать, а тёплым дыханием в волосах и тяжестью руки на талии. Улыбнувшись, я открываю глаза.

На стене напротив танцует крошечный солнечный зайчик, каким-то чудом проскользнувший не только сквозь серую завесу ноябрьских туч, но и сквозь плотные шторы. Я осторожно убираю волосы со лба и получаю незамедлительную реакцию: обнимающая меня ладонь вздрагивает и плотнее вдавливается в кожу.

Я улыбаюсь шире. Нет, это точно не сон. Леон рядом, даже ближе, чем мне мечталось.

Высвободившись из пут одеяла, я ласково пробегаюсь пальцами по его запястью.

— Доброе утро, — ответно раздаётся заспанный голос с характерной хрипотцой.

— Доброе утро, — я перекатываюсь на другой бок, чтобы посмотреть на Леона.

Его лицо, смягчённое полумраком, кажется особенно красивым, а устремлённый на меня взгляд — выразительным.

— Привет, — повторяю я, чувствуя, как теплеют щёки. Но не от смущения, а от удовольствия. — Как спалось?

— Хорошо. А тебе?

— Тоже. Давно не было так спокойно и тепло.

— Ты имеешь в виду — жарко? — уголок его рта дёргается вверх. — Я тебя не выпускал из рук, кажется.

— Наверное, ты чувствовал, что именно это мне и было нужно.

Его лицо находится всего в десятке сантиметров от моего, но хочется быть ещё ближе. Я провожу кончиком пальца вдоль линии бровей, мягко касаюсь виска, спускаясь к скулам. Не

дышу, чтобы сосредоточиться только на ощущениях. Большое чувство, родившееся вчера, вновь заполоняет собой грудь: нежность, глубина, трепет, восхищение, верность… любовь.

— Сколько сейчас времени, интересно? — шёпотом спрашиваю я, поглаживая его ключицу.

— Не знаю, — голос Леона тихий и непривычно мягкий. — Я вчера выключил телефон.

Внутри радостно щёлкает ещё до того, как до меня доходит смысл этой фразы. Он выключил телефон, чтобы быть со мной.

— Классная идея. Часто такое практикуешь?

— В первый раз.

— Круто. — Я кокетливо прикусываю губу. — Сколько будет длиться эта акция?

— Не знаю. Вчера я наворотил дел.

Даже в полумраке я вижу сгущающиеся тени в его глазах и испытываю отчаянное желание их растворить. Потому что Леону совершенно не за что себя винить. Потому что я его должница на всю оставшуюся жизнь. Потому что он прекраснее, чем о себе думает.

— Сможешь послушать и поверить в то, что я скажу? — я прижимаю ладони к его груди в попытке удвоить внушение. — Обещаю говорить предельно честно.

Леон делает едва заметное движение головой.

— Если бы ты не появился, у меня всё было бы очень плохо. Так плохо, что я не знаю, когда смогла бы оправиться. Ещё никогда в жизни мне не было так страшно…

Слова набегают сбивчиво и торопливо. Откуда-то я знаю, что от их точности и искренности многое зависит. Может быть, даже то, как в дальнейшем сложится его жизнь и моя.

— В кино иногда показывают, как люди писаются от ужаса — видел, наверное. Я думала, это преувеличение, а оказалось, что нет. Если бы не нужда защищаться, я бы точно напрудила огромную лужу — уж прости за такие подробности. Он навалился на меня, лапал, а я не могла даже вздохнуть или позвать на помощь… Это ощущение животного страха и безысходности навсегда останется у меня в памяти, как и у всех жертв насилия. Когда я поняла, что не могу его скинуть, я стала умолять. Я плакала, звала его по имени, просила прощения, обещала извиниться при всём университете, говорила, что моя мама сойдёт с ума, если со мной что-то случится… Но ему было абсолютно всё равно. Он был взбешённым, пьяным и совершенно невменяемым. Остановить его можно было только так, как сделал ты.

Я сглатываю, чтобы перевести дух. Воспоминания о вчерашнем кошмаре уже не так ранят, но всё же…

— Я знаю, что ты станешь убеждать себя в том, что мог остановиться раньше. Просто потому, что ты глубоко порядочный и ответственный… Поэтому я хочу напомнить, что события могут выходить из-под контроля, и мы не властны это изменить. Люди неидеальны, Леон. И ты тоже. Нужно прощать себя там, где по-другому бы не поступил. Никто и никогда не делал для меня того, что сделал ты. И сейчас, благодаря этому поступку, я чувствую вот здесь… — я касаюсь левой половины своей груди, — так много всего, столько любви, что не могу описать… Плохие поступки не рождают такой красоты. Так что ты всё сделал так, как надо.