Элита
Шрифт:
— Да, пап. Он… — Сжав губы, он подходит к Морозову и, наклонившись, глухо уточняет: — Дэн, ты же сам не сможешь встать?
Захрипев, тот еле заметно крутит головой.
Боковым зрением я вижу, как Пётр, сидящий на полу, саркастично закатывает глаза. Я и сама готова усмехнуться: Тимур точно перенервничал, раз уточняет очевидное.
Что происходит дальше, я помню лишь урывками, будто кто-то торопливо переключает кадры. В приоткрытое окно залетает протяжный вой сирены, слышатся торопливые
Следующее, что я вижу: двое мужчин в форменных куртках без опознавательных знаков разворачивают носилки. Морозов стонет, когда его перекладывают на них, силится что-то сказать, но разбитый рот выталкивает только сгусток крови. Я сразу же отворачиваюсь, чтобы не испытывать даже толики сочувствия к нему.
Потом каким-то образом оказываюсь бредущей по коридору в объятиях отельного пледа и Милены. Остатки гостей растекаются по номерам, не забывая с опаской и сочувствием на меня коситься.
Да, это снова я, друзья, — апатично иронизирует внутренний голос. — И снова в эпицентре пиздецовых событий.
Тело ватное и одновременно гудит, отходя от шока. Я рада, что Милена здесь, но мне нужен Леон. Почему его нет рядом?
— Лия.
Я оборачиваюсь и вижу Петра. Плечи втянуты, взгляд виноватый до невозможности.
— Прости… — он делает глубокий вдох, будто планируя погрузиться под воду, — …если можешь. Я не должен был уходить и оставлять тебя одну.
Мне хочется его успокоить, сказать банальное «всё в порядке», но из-за спазма выходит только сдавленный сип.
— Если понадобится помощь — любая… адвокат, врач, свидетельство… — он запинается, — …ты всегда можешь ко мне обратиться. Невзирая ни на что.
Я киваю: слова всё ещё не идут, но в груди шевелится благодарность. Он всё-таки ничем мне не обязан.
Зал окончательно опустел. Отпихнув ногой ворох цветных конфетти, я подхожу к барной стойке в поисках воды. Метрах в десяти Милена что-то настойчиво выговаривает своему блондину — кажется, объясняет, почему прямо сейчас не может подняться с ним в номер. Всё же она милашка.
Леон возникает рядом беззвучно: руки до локтей в запёкшейся крови, на футболке бурые пятна.
— Привет, — тихо выговариваю я, встречая его расширенный, непривычно тёмный взгляд.
— Извини, что исчез, — его голос звучит хрипло. — Нужно было поговорить кое-с кем по телефону.
Кивнув, я смотрю себе под ноги. В голове творится полная каша. Сегодняшний день бесповоротно изменил мою жизнь, за одним-единственным исключением: мне по-прежнему хочется, чтобы он всегда оставался рядом.
— И что теперь?
— Хочу увезти тебя отсюда.
Я резко вскидываю глаза. Леон смотрит в ожидании. Думает, что я откажусь? Расплачусь, замотаю головой или стану задавать вопросы, куда именно он
57
Промозглый ноябрьский воздух моментально забирается под пальто, накинутое на плечи, и заставляет зубы отбивать чечётку. Хотя дело, возможно, не только в холоде, а в том, что тело любым способом пытается избавиться от проникшего в него ужаса.
Леон открывает пассажирскую дверь «Порше», стоящего у самого входа, заботливо придерживает за локоть, когда помогает сесть.
Знакомые хвойные ноты, пропитавшие салон, официально признаются лучшим запахом этого дня. Вобрав в себя побольше, я откидываюсь на спинку сиденья и прикрываю глаза, позволяя поверить, что нахожусь в безопасности.
Хлопает водительская дверь, Леон снова оказывается близко. Я только сейчас замечаю, что он по-прежнему в одной футболке.
— Холодно же, — тихо журю его.
— Я торопился. — Запустив двигатель, он мечет в меня пронзительный взгляд. — Чувствовал, что надо успеть.
Сглотнув, я пытаюсь улыбнуться. Это самое настоящее чудо, что ему удалось. Не знаю, как смогла бы жить, если…
Голова трясётся в протесте. Нет-нет, не хочу ни думать об этом, ни представлять. Может быть, позже, когда придётся… или чтобы оценить всю прелесть моей нынешней жизни… Но сейчас надо концентрироваться на хорошем… Например, на том, что Леон сидит рядом и мы едем куда-то вместе. Совсем наплевать, куда.
Я смотрю на его кисти с множественными воронками ран, из которых до сих пор сочится кровь, на бурые пятна на футболке. Внутри зреет что-то очень сильное и большое, гораздо более глубокое в сравнении с тем, что я чувствовала к Леону ещё вчера. Признательность, восхищение, нежность, безусловная преданность, уважение… Концентрация самых чистых чувств, среди которых больше нет места мелочности, ревности или обиде.
— Спасибо тебе за всё, — тихо выговариваю я. — Если ангелы-хранители существуют, то мне достался самый лучший.
Вместо ответа Леон касается моей ладони — очень коротко и быстро, но и этого достаточно, чтобы грудь щедро обдало теплом.
Голубоватый свет фар вспарывает мрачную темноту ночи, и «Порше», грозно фыркнув, уносит нас от этого проклятого места.
С выездом на трассу внутри наконец становится тихо. Музыка играет ровно так, как нужно: её размеренный ритм едва различим в повисшей тишине. Плечо Леона находится всего в десятке сантиметров от моего, и я то и дело чувствую на себе его взгляд — хмурый и обеспокоенный.