Элита
Шрифт:
— Я не хочу ехать в дом, — негромко произносит он, словно расслышав мою невысказанную просьбу.
— Я и не настаиваю.
— У отца в городе есть квартира. Если ты не против — поедем туда.
Я молча киваю. Волнение шевелится под рёбрами, но очень вяло, притуплённое переизбытком эмоций. Леон всегда знает, как лучше, и сейчас мне особенно нравится ему верить. Не знаю, что будет завтра — а что-то мне подсказывает, что завтра будет непросто, — но сейчас хочется расслабиться и плыть по течению, с доверием наблюдая, куда оно нас занесёт.
Дорога,
Перед нами дом в четыре этажа, окна в пол, дорогие стеклянные балконы. Слева — по-ноябрьски облезлый мини-парк, отрезанный от остального мира кованой решёткой, впереди — ворота подземной парковки.
— Приехали, — поясняет Леон, глуша двигатель.
Поплотнее запахнув пальто, я смотрю, как он обходит машину и открывает для меня дверь.
Без слов обхватив протянутую руку, я опускаю ноги на асфальт и следую за ним к подъезду, затем — к лифту. В кабине молча стоим плечом к плечу, следя за сменяющимися цифрами на табло: нам нужен четвёртый этаж.
Квартира встречает запахом дорогой мебели и застоявшимся воздухом — хозяева определённо бывают здесь нечасто. Щёлкнув выключателем, Леон скидывает обувь, и я следую его примеру.
— Ты, наверное, хочешь в душ, — его взгляд мельком задевает мои разодранные колготки. — Я найду тебе что-нибудь из вещей.
Я киваю, отмечая, что в кончиках пальцев зудит волнительная вибрация. Стресс стрессом, а волнение от нахождения с ним рядом до конца никуда не ушло.
— А ванная… — я смотрю на него вопросительно, — …где?
— Слева по коридору, — Леон указывает на стену в обрамлении багета. — В ящике найдёшь полотенца и халат.
В нерешительности перекатившись на пятках, я бормочу: «Спасибо». С каждой секундой напряжение в груди растёт.
— В квартире две спальни, — Леон запускает руки в карманы и хмурится, будто недоволен тем, что сразу не ввёл меня в курс дел. — Просто чтобы ты ни о чём не думала.
58
Уединение и горячий душ настойчиво оживляют воспоминания: руки, похотливо шарящие по моему телу, тяжесть, которую не скинуть, гнусавый голос, глухой к моим слезам и мольбам.
Подавив поступивший всхлип, я лихорадочно намыливаю плечи, живот, ноги, в попытке смыть унижение, через которое мне пришлось пройти.
Беспомощность — самое ненавистное мне чувство: парализующее, лишающее воли, уничтожающее достоинство. Надеюсь, что Морозов, лёжа на полу и пуская пузыри крови, испытал его тоже.
Чтобы забыться, я разглядываю надписи на пузырьках с шампунями: открываю несколько, подношу к лицу и вдумчиво нюхаю. Не хочу выносить страх и ненависть за пределы этой душевой кабины.
Перепробовав всё, подставляю голову под воду и наблюдаю,
Помогает. Напряжение покидает плечи, в животе перестаёт противно ныть. Я делаю глубокий вдох, впитывая влажный запах ванили и миндаля, и выдыхаю, выпуская из груди остатки паники. Всё позади. Я в безопасности. Леон рядом. Всё будет хорошо.
Чуть позже, растерев волосы полотенцем, исследую ящики в поисках халата, о котором упоминал Леон. Платье и разодранные колготки валяются на полу, и я брезгливо отодвигаю их ногой. Завтра с утра упакую их в пакет и отправлю в мусорный бак.
Пахнущая кондиционером ткань мягко окутывает плечи. Рядом с халатом я нахожу пару домашних тапочек, упакованных в целлофан, надеваю и их. Надеюсь, Демидовы не обидятся, что дочь их домработницы распотрошила запас, предназначенный для гостей.
Выхожу в коридор и оглядываюсь. Кроме тусклых настенных бра, свет в квартире не горит. Положившись на интуицию, решаю следовать за остроконечным рисунком на паркете, который, как стрелка, указывает нужное направление.
Проигнорировав несколько наглухо запахнутых дверей, иду к той, что истекает желтоватой струйкой света.
Угадываю: бежево-пастельные стены, торшер, балдахином нависающий над креслом, распахнутый шкаф-купе, и Леон, сидящий на краю большой двуспальной кровати. На нём свежая футболка, руки сцеплены в замок, взгляд устремлён на меня — густой, задумчивый, тяжёлый.
— Тебе идёт, — он кивает на халат, его голос в гробовой тишине квартиры звучит тихо и хрипловато. — Как себя чувствуешь?
Видно, что он умылся: волосы немного влажные, с лица исчезли кровоподтёки.
Я киваю, давая понять, что со мной всё хорошо. Вибрация сердечного стука глухо сотрясает рёбра, напряжённые мышцы его плеч натягивают ткань футболки, ступни босые.
— Я нашёл для тебя одежду, — Леон указывает глазами на аккуратную разноцветную стопку, лежащую рядом. — Это вещи Каролины, но она не будет против.
— Спасибо, — дёрнув уголками губ в знак признательности, я подхожу к кровати. На разогретой коже выступает испарина, капелька пота стекает по верхней губе и щекочет подбородок.
— Пожалуйста, — Леон поднимает глаза, встречаясь с моими. Как и в ту ночь на кухне, я стою прямо над ним.
Последний крохотный шаг позволяет нашим коленям соприкоснуться. Не разрывая зрительного контакта, я берусь за пояс: пальцы неуклюжие и немного дрожат, но это не мешает. У меня нет ни единого сомнения в том, что я делаю и чего хочу.
Полы халата распахиваются, заставляя кожу густо покрыться мурашками. Я наблюдаю за Леоном: то, как приоткрываются его губы, как за мгновение чернеют глаза. Секунда — и его ладонь на моём затылке. Тело, горячее, твёрдое, пахнущее адреналином и нетерпением, врезается в моё. Вздохи, шумные, несдержанные, исступлённые, взрывают рецепторы. Губы, жадные, требовательные, спаиваются с моим ртом.