Элдрич
Шрифт:
Алейсея покачала головой. — О, Мэйв, если ты не...
– Тише, Алейсея.
– Наклонив голову, Мэйвит подошла ближе к Сактону Крейну.
– Ты убил мою мать?
– У меня не было выбора. Один взгляд на тебя, и я понял, что в ней живет нечто злое.
Мэйвит вернулась к старику, и когда Зевандер повернулся, чтобы последовать за ней, она прижала руку к его груди.
– Нет.
Он снова замер, словно привязанная боевая собака. Обычно он был бы склонен проигнорировать ее приказ и выполнить свою клятву убить его, но, как бы он ни жаждал увидеть, как этот человек страдает от его рук, он признавал, что это месть Мэйвит.
Сначала она стояла молча, словно впитывая слова старика.
– Ты мог бы промолчать, и я бы подумала, что ты каким-то образом пощадил и ее тоже. Я бы восхваляла твою милость, какой бы жестокой она ни была. Но ты хотел, чтобы я знала. Ты хотел, чтобы я знала о твоей жестокости и ненависти, не так ли?
Самодовольная улыбка искривила его губы, и он лишь поднял подбородок, словно отвечать ей было ниже его достоинства.
– Ты называешь меня кроткой, потому что я проявила к тебе милосердие? Ты приравниваешь прощение к слабости?
– Ее прекрасные серебристые глаза блеснули, выдавая ту непоколебимую силу в голосе, которая тронула сердце Зевандера.
Еще со времени своего первого визита в калигорью, когда он слышал, как тот человек так снисходительно с ней разговаривал, Зевандер жаждал увидеть в ней эту искру бунтарства.
— Почему ты не сжег меня все те годы назад?
Снова его взгляд метнулся к Зевандеру и обратно, но, несмотря на дрожащую губу, он прорычал: — Я должен был. Я жалею, что не сделал этого. Насколько лучше были бы наши жизни, если бы я это сделал.
Сталь в ее взгляде померкла.
– Я пыталась быть хорошей. Все, чего я когда-либо хотела, всю свою жизнь, — это чувствовать, что ты меня принимаешь. Что меня принимает приход. Ничего особенного или исключительного. Я могла бы быть невидимой, лишь бы стоять рядом с вами. Я никогда не просила ничего больше, чем твою доброту, а все, что ты мог мне дать, — это терпение, — сказала она, стиснув зубы, и слезы потекли по ее щекам.
Зевандер жаждал забрать ее боль, но он остался неподвижен, наблюдая, как ее истинная сила расцветает прямо на его глазах. Это был уже не кроткий и нежный дождь, а бушующий шторм.
Богиня во плоти.
Она приближалась к нему плавным, выверенным движением, словно меч, вынутый из ножен, и каждый шаг был как смертельное обещание.
– Ты мог бы промолчать, и я оставила бы тебя в покое. Вместо этого ты выбрал смерть.
Плоть рассыпалась в пепел там, где она схватила его за руку, и глаза Сактона Крейна широко раскрылись, когда невидимая бездна поглотила его тело. По по-немногу, по каждой конечности и его пухлому туловищу. Пока не осталось ничего, кроме кучи пепла на металлической платформе, где сгорели другие.
ГЛАВА 52 МАЭВИТ
Погруженная в раздумья, я почти не обращала внимания на кувшины, которые запихивала в складку на подоле платья, образовавшуюся, когда я сжала его края. Краем глаза я видела, как Зевандер тоже складывал
Мы планировали остаться в храме еще на одну ночь, и я была благодарна за возможность поспать. Если сон вообще потрудится прийти.
— Он твой отец, — наконец сказал Зевандер, вытащив меня из моих мыслей.
— Я думала, он мертв. Нам сказали, что он погиб несколько месяцев назад. — Я потянулась за кувшином с яблоками, но моя рука дрогнула, и он выскользнул из моей ладони.
Зевандер поймал его на лету и спрятал в плащ.
– А тот другой?
– Просто кто-то, кого я знала.
– Нахмурившись, я уставилась на свою дрожащую руку, а слова, которые я хотела сказать, путались в голове.
– Ты тоже был тем, кого я знала.
– Да.
Мои мысли вернулись к тем бесконечным дням и ночам, когда я была заперта в холоде и темноте, и я вздрогнула. Образы, которые я давно спрятала, по-прежнему оставались такими же яркими.
– Ты знал об этом все это время? С самого начала?
– Нет. Я почему-то потерял эти воспоминания.
– Он вздохнул, засунув в плащ еще одну банку.
– Я чувствовал рядом с тобой знакомое ощущение, уют. Но не мог понять, почему.
– Тот день на тропе. Когда солдат наказал меня.
– Прилив стыда согрел мои щеки, когда я представила, как он невидимо наблюдал за каждым ударом того кнута.
– Ты тоже был там.
– Да.
– Ты всегда был со мной тогда?
– Нет, не всегда. Я видел отрывки твоей жизни. Моменты, когда я проскальзывал в калигорью.
– Что заставляло тебя проникать в калигорью?
Он сжал брови и уставился на кувшины, спрятанные в его плаще.
– Этого должно хватить на наше путешествие, — сказал он, подбирая несколько моих кувшинов.
– Пойдем обратно. Думаю, нам всем не помешает отдохнуть.
Мы оба вышли из кладовой и неспешно направились обратно на верхний уровень, но от меня не ускользнуло, что он уклонился от моего вопроса.
– Ты не обязан мне отвечать, — сказала я, перекрывая тихое звяканье стекла, и прижала к себе маленький сверток, спрятанный под юбкой моего платья. Мы прошли мимо камеры, где лежали мертвые дети, и я не смогла заставить себя заглянуть внутрь, чтобы увидеть плюшевого мишку, о котором знала, что он там.
– Видеть тебя было единственным, что держало меня на плаву.
– Его голос был ровным и без интонации, не отражая эмоций, которые я видела в его сжатых челюстях.
– Когда я потерял тебя из виду, когда я больше не мог тебя вспомнить, я потерял себя.
Странно, насколько хорошо мне было знакомо это чувство. Насколько мрачнее и холоднее казалось мое наказание, когда я больше не слышала его голоса. Я была уверена, что Красный Бог тогда отрекся от меня. Оставил меня страдать за мои грехи.
– Они хотели сжечь меня за то, что случилось с Лиллевен.
Он резко остановился и залез в узелок, который я несла, запихивая оставшиеся у меня баночки в свой плащ.
– Ничего страшного, я могу нести часть из них.
– Я бы предпочел, чтобы у тебя в руках не было мешка, полного стекла, если ты настаиваешь на том, чтобы разговаривать всю дорогу обратно.