Элдрич
Шрифт:
– Выбрать что? Они бы нашли повод сжечь тебя за что-нибудь. Они никогда не удосуживались узнать твое сердце.
– Он вытащил кинжал из-за пояса и приставил его острие к собственному сердцу.
– Сделай это. Вбей его мне в грудь.
– Он прижал мою ладонь к рукояти.
– Я скорее перенесу боль от этого клинка, чем увижу ненависть в твоих глазах.
Еще больше слез скатилось по моим щекам, и я покачала головой, вырывая руку из его захвата.
– Нет.
– Я отказалась, потому что, как бы ни мучили меня образы того, что могло бы быть, как бы ни злило меня осознание того, что я была наказана за то, что сделал он, в глубине души
Даже если его признание перевернуло весь мой мир с ног на голову, я все равно не смогла заставить себя причинить ему боль за это.
Когда он вложил клинок в ножны, я повернулась, чтобы подняться по лестнице, но он снова схватил меня за руку.
– Отпусти меня.
– Нет. Я никогда тебя не отпущу. Я не сожалею о том, что присвоил тебя себе. Я никогда не буду извиняться за это. Но я сожалею о том, что ты страдала из-за этого.
– Первая тень боли промелькнула на его лице, и я поняла, что он говорит правду.
– Я никогда не хотел видеть тебя страдающей.
– Его раскаяние было очевидно в том, как он не мог заставить себя посмотреть на меня.
– Ты не обязана прощать меня. Но знай, что я бы сразился с богами и снова перенес их гнев, чтобы спасти тебя от смерти.
– Я запуталась, Зевандер. Я не знаю, что чувствовать. Мне нужно собраться с мыслями.
Он на мгновение уставился на меня, сжав челюсти.
– Хорошо. Приведи мысли в порядок.
– Если бы я захотела снова отстраниться, у меня было бы мало шансов, когда его ладонь обхватила мою шею, а его губы прижались к моим. Пальцы сжались в крепкий кулак вокруг моих волос, в то же время он обхватил меня другой рукой за спину, притягивая к себе — безмолвное заявление о владении и потребности. В его поцелуе не было ни сладости, ни нежности. Он был грубым и жгучим, напоминая мне, что, даже если бы я захотела, я не смогла бы уйти от него. Что, даже если бы я была в ярости из-за его признания, он поступил ради меня, а не против меня.
Я хотела оттолкнуть его. Нанести ему ту боль, которую я чувствовала в тот момент, но мои руки двинулись инстинктивно, схватив его за грудь туники и притягивая его ближе. Влажными и жаждущими губами я ответила на его поцелуй, пока мир вокруг меня не исчез и я не смогла дышать. Только тогда я оттолкнула его.
Проведя тыльной стороной ладони по губам, я уставилась на него, бросая ему вызов взглядом.
Он снова наклонился, и я выставила ладонь, прижав ее к его груди.
Словно хищник, лишенный добычи, он провел языком по губам, остановившись всего в нескольких сантиметрах от моего лица.
– Не думай, что есть место, куда ты могла бы уйти, или слова, которые ты могла бы сказать, чтобы оттолкнуть меня от тебя сейчас, лунная ведьма. Я помню все, и я не потеряю тебя снова.
Схватив мешок с едой, он прошел мимо меня и поднялся по лестнице.
Дождь барабанил по витражам, пока я сидела, сгорбившись, на передней скамье храма, вглядываясь в бледную полоску лунного света, прорезавшую тьму. Воспоминание вцепилось в мой разум, увлекая меня назад в ту ночь, когда я должна была сгореть на костре за смерть Лиллевен. Я вспомнила, как смотрела на полоску света от далекого факела, проникшего в мою камеру, завороженная его мерцающей тенью. В ожидании случайного движения,
Момент благоговения перед тем, как мое тело будет уничтожено в позоре голодными языками пламени и презрительными взглядами.
Я вспомнила, как, когда час приближался, именно его глубокий, успокаивающий голос я отчаянно жаждал услышать. Тот, который, как я убедила себя, принадлежал ангелу, посланному защитить меня. Единственный, которого, как я знала, Сактон Крейн побоялся бы.
Голос Зевандера.
Прошел час, пока я сидела, размышляя о причинах, по которым я должна была его ненавидеть. Вместо этого я застала себя за воспоминаниями о последних нескольких месяцах. Обо всем, что мы пережили вместе, и о том, как сильно изменилась моя жизнь. Мир катился к черту, но были моменты, которые я не променяла бы даже на мельком видение того, что могло бы быть.
Жужжание крылатого насекомого коснулось моего уха, и я отмахнулась, раздраженная, обнаружив муху, сидящую на краю скамьи. Рядом с ней приземлились еще мухи, все скрученные в комок и дергающиеся. Они внезапно стали неподвижными рядом со мной, как мухи, которые иногда умирали на подоконнике у меня дома. Белый туман вырвался из моих губ, и в тот момент ужасный холод проник в меня.
– Тепло никогда не касается этого места.
– Мягкий женский голос пронесся по комнате, как дым, и мое тело застыло.
Я резко обернулась и увидела женщину, сидящую в конце скамьи, окутанную неземным светом, отделявшим ее от реальности. Он освещал множество крестов, жестоко вырезанных на ее коже, и зияющую рану на горле. Длинные черные волосы лежали спутанными прядями на ее плечах, а рваное платье, которое она носила, безжизненно свисало с ее тела. Когда она повернулась ко мне, у меня сердце замерло в горле. Ее черты были настолько отчетливы, что я не могла заставить себя поверить в то, что вижу.
– Кто ты? — дрожащим голосом спросила я, чувствуя сдавленность в горле, потому что чертовски хорошо знала ответ.
Ее губы растянулись в грустной улыбке.
– Ты спрашиваешь, но ты уже знаешь.
– Мама?
– Я проглотила комок в горле, глаза были сухими и жгли от угрозы слез.
– Я сплю?
– Я не могу быть уверена. Но если это так, то, полагаю, у нас осталось всего несколько мгновений.
Я моргнула, чтобы прогнать слезы, стараясь не смотреть на ее горло, свидетельствовавшее о ее насильственной смерти.
– Тебе больно?
– Уже нет. А тебе больно?
Эмоции нахлынули на меня, и я покачала головой. Узнают ли мертвые живых? Знают ли они о границе, разделяющей их?
– Я пыталась спасти тебя.
– На меня смотрели влажные, слезящиеся глаза. Под грязью и синяками она была прекрасна. Точно такая, какой я ее себе представляла.
– Он никогда не собирался позволить мне оставить тебя. Как только он узнал, что я беременна, он пообещал уничтожить тебя.
Осторожно я подползла ближе к ней, желая прикоснуться к ней, пока она не исчезла.
– Мне тепло на душе от того, что я вижу тебя, дочь моя. От того, что ты в безопасности и любима.
Могла ли она видеть эту любовь? Была ли в смерти ясность? Проницательность, ускользающая от живых?