Ее наемник
Шрифт:
Он резко выдохнул. Словно вскипел на секунду. Но потом — посмотрел прямо на меня. Холодные, ледяные зелёные глаза, в которых вдруг мелькнула тень.
— Моя мать мертва, Сэм, — сказал он ровно.
— Её убили.
26
СЭМ
Что-то внутри меня сдвинулось, когда он наконец произнёс то, что так давно носил под кожей. Казалось, будто одна из частей чудовищной головоломки, которую я пыталась собрать — «Римские воры», преступный
Роман снова вернулся к ножу — словно пытаясь отточить не сталь, а собственные рваные мысли.
Между нами повисла тягучая пауза. Я искала слова — осторожные, нужные, правильные. Но их не существовало.
Он заговорил первым. Голос был низким, ровным, словно он читал чужую историю, а не свою собственную:
— Моя мать была жертвой торговли людьми.
Сердце у меня дрогнуло, будто ударилось о рёбра.
Он продолжил, не поднимая глаз, глядя только на холодный блеск металла, который тер о камень всё сильнее:
— Больше тридцати лет назад. В Ирландии… в тех трущобах, где я рос. Меня похитили, когда мне было девять. Они держали меня на цепи — как собаку — всего в трёх кварталах от дома. Через несколько дней меня вернули матери. Сказали: если она не будет делать всё, что они велят… меня убьют.
Нож со злостью скользнул по камню. Скрежет был таким резким, будто по моим нервам провели лезвием.
— Они использовали меня, чтобы сломать её. Она… подчинилась. Годами. Мужчины приходили в наш дом. Ебанные животные. Когда она не слушалась, они забирали меня на несколько часов. Я думал, что меня похищают снова. Но теперь понимаю… — его голос сорвался на хрип, — что возвращали меня только тогда, когда она уже снова подчинилась. Теперь понимаю, почему каждый раз, когда дверь закрывалась за ними… её глаза становились пустыми. Пустыми, как зимнее небо. Они забирали у неё частичку души.
Он провёл лезвием так резко, что камень под пальцами вздрогнул.
— В конце концов они забрали всё. Убили её и бросили тело в переулке. Как мусор.
Солнечный луч упал на его лицо, и на мгновение в его глазах вспыхнуло что-то дикое, хищное, почти нечеловеческое. И только тогда я заметила кровь — яркую, свежую, струящуюся по его ладони и пальцам. Нож рассёк ему руку.
— Роман! — я рывком поднялась, упала на колени перед ним и схватила его запястье. — Ты весь в крови. Ты порезался, ты…
Он не сопротивлялся — даже не заметил. Его дыхание было тяжёлым, раскалённым от гнева, а не от боли. Он был где угодно — но не здесь.
Я аккуратно вытащила нож из его руки, уложила на подушку из папоротника и повернула его ладонь к свету.
Глубокий, рваный порез тянулся от верхней части запястья к подушечке большого пальца. Кровь пульсировала так сильно, будто сама рана дышала.
— Господи, Роман…
Он даже не моргнул.
— Роман. Посмотри на меня. —
Он повернулся. Глаза — широко раскрытые, но не сфокусированные, как у человека, которого вырвали из кошмара, а он ещё не понял, где проснулся.
— Вот так. Вдох… и выдох.
Я смотрела, как его лицо постепенно меняется — гнев тает, как воск от пламени. Сжатая челюсть разжимается, плечи опускаются.
Он моргнул. И только потом заметил кровь.
— Это глубокий порез, — сказала я тихо. — Есть аптечка?
— Всё в порядке, — отрезал он.
— Нет. Совсем не в порядке. Нужно обработать.
Он попытался выдернуть руку — резко, раздражённо, по-своему гордо.
Я перехватила сильнее — и да, моё движение действительно напоминало капкан.
— Перестань. Чёртов упрямец. — Я качнула головой. — Ты же знаешь, что хуже всех переносишь заботу?!
Его мимолётная гримаса подтвердила, что я попала точно в цель.
Я вытерла кровь краем его же футболки, чувствуя, как горячая жидкость впитывается в ткань. Рана оказалась глубже, чем я ожидала. И я знала: если отпущу сейчас — он уйдёт из-под моих рук, как дикий зверь, которому помощь кажется ловушкой.
Одной рукой удерживая его, другой я дотянулась до рюкзака, который почти свисал за пределы досягаемости. Нащупала аптечку. Тряслись ли у меня руки? Возможно.
Перекись зашипела на ране, и кровь смылась, обнажая мясистый разрез.
— Нужно наложить шов, — прошептала я, больше себе, чем ему.
Когда я подняла глаза, он смотрел не на руку, не на рану — на меня. Внимательно. Почти ошеломлённо. В его взгляде было что-то… новое. Будто он не мог понять, почему я не позволяю ему тонуть в собственном гневе.
И почему не боюсь его.
Я почувствовала, как щеки вспыхнули тёплом. Вернулась к делу — к тому, что внезапно стало важнее, чем страх, чем сомнения.
Я не знала, как накладывать швы. Боже, я даже не знала, как правильно держать иглу, если она мне попадётся. Но я знала: я не оставлю его с раной, которая может его погубить.
В рюкзаке не было медицинских пластырей, зато был чёрный скотч и ножницы.
— Ну что ж, будем творить, — прошептала я себе под нос.
Я разрезала скотч на тонкие полоски и осторожно стянула края раны вместе, наклеивая одну за другой.
Каждое прикосновение, каждое движение между нами было странно заряжено. Я чувствовала, как воздух вокруг стал плотнее, тяжелее, как будто можно было потрогать пальцами это электричество.
Закрепив последнюю полоску, я отрезала узкую ленту от своей эластичной повязки, которой давно заменила обувь, и обернула вокруг его ладони.
— Всё. — Я выдохнула. — И, пожалуйста, не используй эту руку до конца дня. Никаких ножей, никаких драных камней, никаких вспышек ярости. Рана должна затянуться, иначе будет заражение. Просто… — я посмотрела ему в глаза, — хотя бы минуту побудь человеком, который позволяет себе отдохнуть.