Ее наемник
Шрифт:
Я никогда в жизни не испытывала такой благодарности к деревьям. Их тень была благословением, подарком, который спасал мне жизнь каждый раз, когда я чувствовала, что ещё чуть-чуть — и рухну от теплового удара прямо на землю.
Мы не остановились ни разу в тот день. Только крошечные, не настоящие паузы — ровно настолько, чтобы Роман заставил меня выпить, проглотить хотя бы кусочек еды, игнорируя мой раздражённый шёпот о том, что он тоже должен поесть. Он только смотрел на меня своим вырастающим из тени взглядом, проверял бинты на
Он был решителен. Не просто сосредоточен — будто в нём сформировалась железобетонная воля, непрогибающаяся и холодная. Он был настроен завершить первую фазу миссии — вернуть меня домой. И я уговаривала себя верить, что это единственная причина, по которой он так яростно держится за меня. Не потому, что я значила что-то больше. Нет. Просто я была задачей. Ношей. Посылкой, которую нужно доставить.
Грузом, который он должен сбросить, чтобы освободить руки для второй фазы — личной, мрачной, смертельной и абсолютно необратимой. Миссии, которая должна была закончиться смертью сына мужчины, убившего его мать.
Я повторяла это себе снова и снова, как мантру, как горькое лекарство, чтобы отбить у собственной души любые иллюзии.
Пока мы шли, я перебирала эти мысли, разламывала их на кусочки, рассматривала под всеми углами — и в конце концов нашла три причины той странной, шаткой смеси чувств, которая мучила меня с самого утра.
Во-первых: я устала от того, что мной распоряжаются, как предметом, который можно перемещать, продавать, передавать, закрывать и открывать, как коробку. Я устала от того, что мир словно вычеркнул меня из списка людей и записал в список вещей — пустая оболочка, не достойная внимания, не заслуживающая заботы, даже самой элементарной человечности. Я стала посылкой. И эта мысль жгла меня.
Во-вторых: я не могла выбросить из головы детей, которых мы оставили. Их глаза, их голоса, их маленькие тела, ещё не знающие безопасности. И меня разъедала вина, такая сильная, что казалось — она царапает изнутри. Разъедала и гнев: как Роман мог быть таким спокойным, таким бесстрастным, таким… равнодушным? Но потом я сама отвечала себе: я — миссия. Они — нет. Он заботился обо мне только потому, что это было его обязательство. Чёткое, прописанное, неизменное. Доставить меня, а потом — выполнить свою настоящую, кровоточащую задачу.
И в-третьих… признаться себе в третьей причине было сложнее всего: Роман сводил меня с ума. Там, где я должна была бояться, он рождал во мне слабость. Там, где я должна была держать дистанцию, он заставлял меня таять, смущаться, трепетать, чувствовать эти дурацкие, вспорхнувшие в животе бабочки. Я была нежелательно, вопиюще, беспощадно очарована им.
Чёрт бы побрал этого мужчину. Чёрт бы побрал.
Когда солнце опустилось за кроны деревьев, срывая с нас последние полоски светлой надежды, я была уверена, что умираю — по крайней
Мы остановились у ручья. Высокие деревья образовывали над нами почти соборный свод, а угасающий свет ложился на поверхность воды хрупкими, дрожащими бликами — словно маленькие серебристые зеркала, плывущие по течению.
Роман снял рюкзак.
— У нас привал!? — хрипло спросила я.
Я осталась позади, когда он достал из сумки странную гладкую палочку, начал раздвигать её, как какой-то походный штатив, и лишь когда увидела натянутую леску, поняла: это походная удочка.
А затем он снял ботинки и начал расстёгивать брюки.
— Что ты делаешь? — выдавила я, чувствуя, как сердце вдруг ускорилось без всякой логики.
— Рыбачу.
Я посмотрела на мутную воду, на гнилое бревно, лежащее поперёк ручья, на камни, на заросшие берега, где наверняка прятались змеи. Это место было всем, чем угодно, но только не теми тихими озёрами, на которые мой отец брал меня ребёнком.
— Э... там? — неуверенно спросила я.
— Ты голодна?
Я сглотнула.
Я была не просто голодна — я была голодна так, что желудок казался пустой, сухой раковиной.
Я кивнула.
— Тогда да, — спокойно сказал он. — Там.
Его брюки скользнули к ногам, обнажив чёрные боксёры, плотно облегающие тело.
И только в этот момент я поняла, что у меня, возможно, впервые в жизни появился фетиш… на мужские ноги.
Его бёдра были мощными, как древние стволы. Икры — как выточенные вручную. А зад…
Боже. Хватит.
А потом он снял рубашку.
Была ли я голодна? Была, конечно. Но сейчас… я хотела другого.
Он, явно не испытывая ни малейшего смущения, взял удочку — и с совершенно беззаботным видом вошёл в воду, полуголый, уверенный, спокойный.
Я, стоя в своей растянутой футболке и тактических брюках, с грязными, перемотанными ногами, вдруг почувствовала себя смехотворно. Но всё равно зашла в воду — сначала медленно, осторожно, на цыпочках по острым камням.
Вода обхватила мои ноги холодом, который казался почти лаской.
— У рыб, как и у людей, есть четыре основные потребности, — сказал он, когда я подошла ближе.
Но я всё ещё была в плену собственных фантазий — не о рыбе.
Я ожидала, что его голос с дрожью скажет моё имя, что он сорвётся ко мне, подхватит меня, утонет в желании…
— Кислород, еда, укрытие и отдых, — продолжил он, разрушая мои эротические иллюзии.
Я кивнула, пытаясь вернуть себе хотя бы видимость здравого смысла.
— Что ты видишь вокруг?
Я нахмурилась.
— Ну… цветы. Белые… красивые.
— Плюмерия, — сказал он мягко. — Из неё делают гавайские леи.