Ее наемник
Шрифт:
Он снова улыбнулся, уже шире, мягче.
— Ты умеешь улыбаться, — поддела я его.
— Иногда, — ответил он. — Когда вижу это.
Я фыркнула, вытирая губы ладонью.
— Ну что, Хуан Вальдес, у нас впереди длинный день.
И мы вышли.
Роман тщательно стер все следы нашего ночлега, будто вычёркивая нас из памяти пещеры. Затем обильно обрызгал меня репеллентом, от запаха которого хотелось покривиться, но я лишь благодарно кивнула. В джунглях запах был щитом, пусть и неприятным.
Мы
Повязки на ногах смягчали удары земли, и каждая ступень давалась терпимо, почти смело. Солнце медленно поднималось, и джунгли просыпались, раскрывая свою красоту с той нетерпеливой силой, с которой распускаются цветы, рвущиеся к свету.
Птицы кричали так громко, будто каждый из них объявлял миру о своем существовании. Листья мерцали росой. Воздух вибрировал от жизни. Я увидела лягушку цвета утреннего неба — такую голубую, что она казалась нарисованной. И я пообещала себе, что никогда больше не буду считать восходы солнца чем-то обычным.
Роман, напротив, был собран, сосредоточен, отстранён. Он двигался так, будто джунгли для него были не хаосом, а картой: каждая тропа знакома, каждый звук — предупреждение. Я следовала за ним всегда на один шаг позади — ровно на тот, который он велел держать.
Он нес меня, когда земля под ногами становилась слишком грубой для моих ран. Держал за руку, когда мы переходили стремительные ручьи. Указывал, где стоять во время коротких остановок, и сам исчезал, чтобы запутать наши следы.
Он заботился обо мне, не произнося ни одного лишнего слова. И, возможно, именно эта немногословность говорила гораздо больше, чем мог бы сказать голос.
С каждым часом жара сгущалась, влажность тяжело висела на коже, насекомые норовили проникнуть в глаза, рот, уши. Я перестала обращать на них внимание; сопротивление только утомляло.
Джунгли принимали нас в себя, и я чувствовала, как таю среди их дыхания.
Моё тело сдавалось раньше, чем я была готова признать это. Боль в ногах становилась острее, желудок то сжимался от голода, то забывал о себе. Протеиновый батончик, съеденный во время короткого отдыха, исчез внутри меня, как будто растворился в пустоте.
Я продолжала идти, потому что не могла позволить себе остановиться. Потому что стыдилась просить о передышке. Потому что хотела быть сильнее, чем была.
Но силы уходили.
Мир перед глазами дрогнул. Земля стала мягкой и зыбкой, как вода. Я споткнулась о корень и почувствовала, как тело падает вниз, беспомощное, безвольное.
Роман поймал меня так быстро, что я даже не успела испугаться. Его руки оказались крепкими, уверенными, и я позволила себе раствориться в их тепле, не удерживая тяжесть собственного тела.
Он уложил меня на землю и поднял мои колени, проверил пульс, кожу, пальцы — его движения были деликатными, но быстрыми, как у человека,
— Прости, — прошептала я, и в этом слове было всё: стыд, слабость, благодарность, усталость.
Он не ответил сразу. Просто поднял меня на руки и перенёс в густые заросли папоротника, туда, где влажные листья казались мягкой постелью.
Когда он опустил меня, я почувствовала прохладу земли, и она была настолько благословенной, что глаза закрылись сами собой.
Вода коснулась моих губ, прохладная, чистая. Я пила её будто не воду, а возвращение к самой себе.
— Мне так жаль… — повторила я, глядя ему в глаза, которые казались мягче, чем я помнила. — Мне так стыдно.
— Ты прошла на семь миль больше, чем я рассчитывал. Это моя вина. Я не должен был так на тебя давить.
— Нет… я просто…
— Я знаю, — перебил он, и в этих двух словах было уважение.
Он взглянул вокруг, оценивая укрытие, и сказал:
— Здесь отдохнём. Поешь, полежи.
Я почувствовала прохладный компресс на лбу, и это было последним ощущением перед тем, как мир мягко опустился на меня, накрыв тишиной.
Я заснула там, прямо среди джунглей, не сопротивляясь. Измученная настолько, что даже страх отступил, признавая силу усталости.
25
СЭМ
Я проснулась от упорного, почти обжигающего солнечного луча, который пробился сквозь листву и упал прямо мне на веки, заставив их дрогнуть. Всё тело пульсировало жаром, будто внутри ещё бушевал лихорадочный огонь, но на лбу лежало что-то прохладное, влажное, принесшее внезапное, почти нежное облегчение.
Я рывком села, мокрый носок соскользнул мне на колени. Передо мной, словно безмолвный страж у входа в какой-то забытый мир, стоял Роман — неподвижный, собранный, сосредоточенный только на мне.
— Господи… я правда уснула? — прошептала я, отбрасывая со лба влажные пряди.
— Тебе лучше? — спросил он низко, почти осторожно.
— Кажется… да. Намного.
— Ты выглядишь лучше.
— Неудивительно, — хмыкнула я, пытаясь привести дыхание в порядок.
Роман опустился на колени рядом, движение аккуратное, будто он боялся потревожить меня хоть на секунду. Он протянул мне флягу — не просто протянул, а почти умолял:
— Пей. Пожалуйста… просто попей.
Его «пожалуйста» прозвучало странно. Как слово, которое редко покидает его губы и потому кажется слишком большим, слишком личным. Даже трогательным.
Он следил за каждым моим глотком так пристально, будто измерял степень моего возвращения к жизни. Когда он убедился, что я пью достаточно, мягко забрал флягу, отложил её в сторону, развернул батончик мюсли и поднёс его к моим губам.
— Поешь. Пожалуйста.
— «Пожалуйста»? — я прикусила кусочек и усмехнулась. — Спасибо...