Дубравы
Шрифт:
— А где же, как не здесь, — печально ответил Гунар. — Это кладбище — для обездоленных. Разве ты не знал?
Янис пожал плечами, удивленный сдержанным ответом дядюшки Гунара. Освободившись от скорбной ноши, к ним подошел Эдуард, давно заметивший Яниса. Друзья пожали друг другу руки, обнялись. Оба не мешкая пристроились к процессии. Эдуард рассказал, что три товарища, которых они хоронят, убиты во время митинга на заводе. Объявлена мобилизация. Многих забирают в солдаты. Из семьи берут последнего кормильца. А жить и так нелегко: рабочий получает гроши, а работает по двенадцать-четырнадцать часов в сутки.
При погребении друзья и соратники убитых высказали немало добрых слон — все трое были молоды, энергичны, боролись за лучшую жизнь для всех. Многие клялись заменить безвременно ушедших смельчаков.
Почему-то не было полиции. Видимо, власти боялись народного гнева. Обстановка в стране очень напряженная.
Янис был потрясен. Но не стал расспрашивать дядюшку Гунара — почему он не рассказал ему о том, что происходило в городе. Очевидно, старик действовал из самых лучших побуждений — не хотел волновать только что вернувшегося из ссылки друга... А может, правда, не знал.
Дядюшка Гунар повел Яниса и Эдуарда к тюремной стене.
— Здесь братская могила, — показал он на холм, насыпанный рядом. — Здесь покоятся расстрелянные узники.
Все обнажили голову. Янис закрыл на мгновенье глаза, и перед ним возникла тюремная камера, его друзья, с которыми он мог только на прогулке переброситься словом и обменяться сочувственными взглядами. Дядюшка Гунар прослезился. Желая подбодрить старика, Янис тихонько обмял его за плечо.
— Значит, ты мне здесь ставил свечи? — спросил он ласково. — Видишь, говорил я тебе — поторопился!
— Счастье мое, что все оказалось не так, — дядюшка Гунар обнял Яниса. — А свечи... верно, здесь ставил.
— Спасибо, дядюшка, за доброту твою, — сказал Янис. — Никогда не забуду... Мы с Эдуардом, если только мне не придется уехать, тоже будем приходить сюда и ставить свечи тем, кто отдал свою жизнь за свободу.
— Обязательно будем приходить, если только не изменится что-то в нашей жизни, — торжественно подтвердил Эдуард. — Ума не приложу — почему сегодня не было полиции! А за тобой, возможно, уже следят... Утро вечера мудренее — придумаем, что делать. Ко мне лучше не приходи. Я тоже на подозрении. И соседке не очень-то доверяй, хотя она и ласковая. Верить можно только проверенным, близким людям. Время сейчас смутное. Не знаешь, что завтра будет... А дядюшка совсем постарел, забывает все, не ровен час, проговорится, если о тебе расспрашивать будут...
В убогую каморку дворника Янис и Гунар вернулись вечером. Невесело было на душе у Яниса, и дядюшка Гунар почувствовал, что гостю не по себе. Старик посоветовал молодому другу лечь пораньше. Янис долго ворочался — сон не приходил.
— А что, дядюшка Гунар, вдруг война и сюда прикатит? Предчувствия у меня недобрые. Давит что-то — никак понять не могу.
— Слушай, — сказал старик, заметив, что его гость взволнован. — Я расскажу тебе легенду... Я слышал ее от отца, когда был мальчиком. Знаешь, в старости помнится то, что давно прошло... А сегодняшнее забываешь... Будешь слушать? Это о нас, о нашей стране, о нашем народе.
— Ну, ну, послушаю, — заинтересовался Янис, надеясь отвлечься.
— Собрались древние боги
На вершине холма седовласый отец — бог богов — восседает. По правую руку — Перконс и Патримпс, а по левую — Паколс и Антримпс. А дочери их, сыновья — поодаль присели на землю.
— Прошу вас послушать меня, — так начал седой повелитель. — Уж семь с половиной веков миновало, как злые духи сковали в дубовой колоде Лачплесиса и бросили в воды реки Даугавы. Подумайте, боги, как славный народ наш страдал эти годы. Всегда умывался слезами и потом, а кровь проливал за свободу. Над ним чужеземцы глумились, смеялись, топтали в грязи его честь. Земля наша стоном стонала, рыдала. Людей же пытались в рабов превратить. Разили людей непослушных, топтали, земле предавали. Народ так сражался-боролся, себя защищал он бесстрашно! Разбил крестоносцев проклятых в бою под Сауле. Ливонский тут орден возник. В союзе слились меч кровавый и крест вероломный. И в споре кровавом был орден Ливонский разбит. И Рига свободною стала. Свободной, но только недолго — враги страну вновь одолели...
Лишь русские, вышвырнув всех из страны чужеземцев, ее латышам возвратили. И голову вновь подняла красавица Рига, и наша страна возродилась. Вздохнули свободнее люди — работали, сил не жалея. Но наши богатые земли влекли к себе рыцарей прежних потомков... И вновь зазвенели мечи — война началась не на шутку. На нас наступают, все-все по дороге сметая. Детей, стариков убивают. Людей оставляют без крова, без пищи. О боги, нам надо вставать на защиту Отчизны. И русский народ — это наши и други и братья. Должны заодно с ним подняться, иначе не будет нам счастья. Иначе — погибнем. Польются кровавые реки... И голод, и холод, наступят.
И вторил отважный Перконс мудрейшему среброкудрому богу:
— Навстречу злой силе должны мы подняться горою. Недаром дождем поливаю я нашу любимую землю. Земля не бывает в долгу — всегда отдает урожаем... Враги нашу землю хотят превратить в пепелище, страну нашу видеть страною убогой и нищей! Клянусь я громить, как смогу, злую силу! Не можем мы землю свою отдать врагам опоганить. Клянусь своей молнией всех их хлестать, сокрушать своим громом...
Умолк Перконс, и поднялся Патримпс величаво.
— Водою живой я всегда окроплял нашу землю. Озера и реки ее, как было вовек, украшают. Народ благодарен мне наш. Не дам никого я в обиду.
— А я, как и прежде, — Антримпс произнес горделиво, — как прежде, злой мощною силой восстану. И буду топить чужеземцев в холодном бушующем море... Хоть жаль корабли, но свирепых пришельцев не жалко. Мы всех уничтожим. Чтоб было другим неповадно.
Паколс зло усмехнулся:
— Идущим на нас мы место в аду приготовим! Лачплесиса дух сейчас в небе высоком летает. Пусть пробует враг злой пятой топтать нашу землю. Все в лёд превратятся, уж я, как могу, постараюсь...