Дубравы

Юзыкайн Александр

Командир, несколько солдат, в том числе и Йыван, подошли к дому. Кто-то постучал в дверь. Открыл глубокий старик. На вид ему было без малого лет сто, а может, и побольше. Белый как лунь. Неожиданно он заговорил по-русски.

— Ну и жизнь! — поглядев с досадой на непрошеных гостей, сказал он. — Чего только не перенес я на своем веку! Все дерутся, воюют, стреляют! Когда перестанете драться?!

— Сами не знаем, когда война кончится, — вырвалось у Йывана.

— А кто может знать? — спросил старик сердито.

— Одним царям ведомо, — сказал кто-то из солдат.

— Вот я доживаю свой долгий век, — сказал старец, ни на кого не

глядя. — Думал спокойно помереть в мирные дни. Не получается. Этот мой дом, уж и не помню, какую войну видит. Самые высокие чины ко мне в гости захаживали. Теперь вы пожаловали... Немец-то не дает покоя... Кто знает, может, сам Вильгельм прибудет еще ко мне в гости. А теперь прощевайте. Устал я...

Солдаты ушли в недоумении. Узнать, кто он, почему так хорошо говорит по-русски, не удалось. Всякое бывает в действующей армии. С кем только не встретишься, чего только не услышишь!.. А войне конца не видно.

Йыван на своей шкуре познал ее тяжесть, видел, что на войне нелегко всем. И вести доходили самые тревожные. С каждым днем становилось все сложнее. Куда ни глянь — массовое отступление. Солдаты перешептывались, тайком от офицеров передавали друг другу разные новости. Никто не мог проверить тревожные слухи — правда это или нет?! В одном были твердо убеждены — на фронте винтовок не хватает. Нередко пополнение вливалось в боевую линию безоружным, с приказом подбирать винтовки убитых солдат... Йывану шепнули, что три миллиона винтовок получено из Америки. Каждая оценивается в двадцать пять рублей золотом. Будто бы приходят винтовки и японские. Но все тонет, как в море. Йыван не знал — верить или не верить, что русскую армию снабжают другие державы. А узнать правду не было возможности. Вот что в армии ввели устаревшие берданки, применявшиеся еще в русско-турецкую войну — это Йыван знал твердо. Убедился на собственном опыте.

Йыван часто раздумывал над тем, как трудно воевать безоружному солдату! С берданкой далеко не уйдешь... А как достается жителям прифронтовых земель: латышам и литовцам! Бросают все хозяйство на произвол судьбы, бегут на восток. Нет порядка, да и некому его установить. Смотреть страшно на разбитые повозки, на обезумевший скот, брошенный на произвол.

Идет война, уничтожающая все живое. Порой где-то торжественно голосит глупый петух, возвещая приход нового дня. Но дни эти не приносят людям радости. Верующие обращали взоры к небу, прося милости у бога. Но небо оставалось глухим. Мольбы ни до кого не доходили. Никого не волновало народное страдание, не смущала народная скорбь...

Русские воины все отходят и отходят в сторону Августовских лесов. Дальнобойная вражеская артиллерия бьет без промаха — снаряды долетают до армейских частей.

Раненые тщетно ждут помощи на дорогах. Умирают солдаты на полях сражений, а мирное население — по дороге на восток. Куда ни глянь — бегут люди с насиженных мест, только на ночь где-нибудь приткнутся ненадолго, чтобы передохнуть. Утро — начало нового отхода на восток.

Однажды Йывану довелось увидеть наступление вражеских шеренг. Солдаты шли, гордо выпрямившись, подтянутые, уверенные. Ни малейшего колебания — все вперед и вперед. Словно им все нипочем — ни пули, ни снаряды. Вымуштрованы, видать, как следует. Но каждый взрыв нарушает их стройные ряды. Кто-то падает, сраженный пулей. Но оставшиеся в живых, не оглядываясь, продолжают, как заведенные, шагать дальше. Своей стойкостью они стремятся посеять панику, доказать, что они несокрушимы.

Немцы держат строй, хотя их шеренги на глазах редеют.

Йыван наблюдал эту организованность с душевной болью. Не оснащены так хорошо русские солдаты, не обучены. Да и кому учить? Многие командиры полегли на полях сражений. Вот командование и нашло выход из затруднений. Всех солдат-«грамотеев» начали откомандировывать в тыл, распределять по школам прапорщиков. Три-четыре месяца — и готов офицер! Из кавалерии солдат переводили в другой род войск — видно, к том была нужда.

Йывана тоже направили на учебу, но только в пехотную школу. А ему не хотелось расставаться с эскадроном. Офицер, выдавая документы, поймал недовольный взгляд Йывана, улыбнулся:

— Ну что ты нос повесил? Не огорчайся. В другие-то школы сынов дворян зачисляют. А ты, как есть, от земли мужик!..

Йывана друзья провожали сердечно. Все жалели, что уходит от них славный, незлобивый, неглупый человек. Командир эскадрона Кучевальский в благодарность за верную службу вручил ему от себя двадцать пять рублей.

— Не поминай лихом! — сказал он на прощанье. — Всех тебе благ! Хорошим ты был солдатом, смелым и находчивым.

Глава одиннадцатая

Йыван прибыл в Витебск. Там его освидетельствовали, проверили документы. Направили в Казань. Счастье Йывана невозможно представить. Он чуть было не выразил свою радость вслух. Казань — ведь это почти родные места! Он сможет побывать дома, увидеть родных, побродить по знакомым лесам. Не будет видеть этого кошмара. Ног под собой не чует — «Домой! Домой! На родину!»

Из Витебска он быстро добрался до Смоленска. Вот в Москву попасть было трудно, а миновать — невозможно. Все поезда проходят через Москву. Составы шли как бог на душу положит, расписания никакого не было. Пассажирские шли редко, все переполненные. Двери теплушек накрепко задраены — не попадешь! А что на вокзале творится! Беженцы голодные, оборванные. Их не счесть — тьма-тьмущая. И на скамьях, и на полу — все вповалку. Дети плачут, женщины в отчаянье о чем-то просят, хватают военных за полы шинелей. Солдаты сами без места. Кто-то отстал от части, раненые лежат прямо на полу. Каждый поезд осаждают, берут с боя, но без особого успеха. Много голодных, купить нечего, да и не на что. Галдеж, толкотня, беспорядок! Мученье, да и только. Есть и мертвые, их не выносят. Зловонье, мухи, нечистоты...

Увидел с перрона Йыван эшелон с солдатами, но они к своим теплушкам никого близко не допускали. Отказали и Йывану. Пользуясь затянувшейся остановкой, он разыскал служебный вагон, где едет начальство. Проник туда чудом и какому-то офицеру объяснил, что он человек военный, должен в кратчайшее время попасть к месту назначения — в Казань. Ему не отказали, но и разрешения не дали. Прорвись, мол, если сможешь. В составе едут железнодорожники и офицеры. Пустят — хорошо, откажут — пеняй на себя.

«Будь что будет!» — решил Йыван. Влез в вагон. Там — офицеры. Йыван отдал честь старшему по чину — штабс-капитану. Показал бумаги.

— Ну что ж, захватим, — сказал офицер, бегло просмотрев документы. — С передовой... Направлен в Казань, в пехотную школу.

Йыван огляделся — офицеры смотрели на него дружелюбно.

— Пусть едет! — сказал кто-то. — Не будем протестовать.

Йыван облегченно вздохнул.

— Только уж не обессудь! — улыбнулся штабс-капитан, — Устраиваться на полу придется.