Дубравы
Шрифт:
— Это нужная вещь! — объяснил Кучсвальский. — Аппаратура полевой телефонной связи! Здорово враги наши готовились к войне. И даже детей обучали этому ремеслу.
Еще совсем недавно на этой земле шумели благодатные сады. Теперь деревья сожжены. Сады превращены в пустошь. Разрушенные усадьбы, костелы вызывали у Йывана тяжелое чувство. Невольно все чаще и чаще задавал он себе вопрос:
— Для чего эта война?!
Йывану, крестьянину по рождению, больно было видеть заброшенные хозяйства, вытоптанные огороды, очумело бродящих по пепелищу кур. Где-то мычала недоеная корова... Боже, как хотелось
Эскадрон Кучевальского получил приказ оттянуться в местечко Мальвишкен. В Мальвишкен вошли ночью. Кучевальский выбрал крайний дом, в котором решил расквартироваться.
— Ваштаров, разведай-ка обстановку! — приказал он Йывану.
Йыван крадучись направился к дому. Осмотрел его вначале снаружи. Затем осторожно проверил первый этаж изнутри. Неслышно ступая, поднялся на второй этаж. К счастью, ни одна ступенька не скрипнула. Из полуоткрытой двери блеснул свет.
«Дом обитаем», — решил Йыван. Он осторожно подходит, штыком открывает дверь пошире — перед ним вырастает какая-то фигура.
«Кто бы это мог быть?» — пронеслась мысль. И вдруг перед ним — старуха. Она с ужасом смотрит на вооруженного солдата. Из комнаты доносится громкое прерывистое дыхание. Йыван оторопел. Отстранив старуху, он увидел, как на постели мечется молодая женщина.
«Вон оно что, — вдруг осенило солдата. — Бедняжка рожать собралась. Вот уж не ко времени!..» Конечно, в мирное время он никогда бы не посмел тревожить женщин, но сейчас ничего не поделаешь: приказ есть приказ. Подчиняться солдат обязан во что бы то ни стало. Что бы ни происходило — Йыван должен проверить помещение. А может, все это — маскировка. А вдруг, кроме роженицы и старухи, кто-то скрывается в доме?
Набравшись духу, он выходит на середину комнаты, держа ружье наготове. Старуху сразило, как молнией. Она шлепнулась на пол без чувств. Преодолевая внутреннее смущение, Йыван обшарил все углы, он подошел совсем близко к постели больной. А роженице, видать, было все равно — враг ли это, друг. Скорее всего, кроме боли, ничего не чувствовала и не понимала.
Йыван совсем растерялся. Женщине помощь нужна, а помогать некому, старуха лежит на полу бездыханная. «Не погибать же молодухе и ее ребенку», — вдруг решает Йыван. Поставив ружье к стенке, попытался поднять старуху — та будто мертвая. Что же делать? Куда податься? Кого позвать? Конечно, проявив усердие, можно найти кого-то. Но для этого надо обыскать город, а ждать по всему некогда. Роженица вдруг начала истошно кричать. Как же помочь? Так ведь и мать, и ребенок погибнуть могут.
Йыван мгновенно сбрасывает шинель. Засучив рукава, приближается к постели... Рванул одеяло... и вдруг детский плач заполнил все помещение... К счастью, все обошлось. Ребенок родился благополучно, и Йыван, как положено, завернул его в белую тряпицу.
Старуха очнулась и постепенно пришла в себя. Слезы текли по ее щекам, изъеденным глубокими морщинами. Поняла, что солдат не душегуб какой-нибудь, а добрый человек. Она что-то лепетала, благодарно улыбалась. Роженица, облегченно вздохнув, закрыла глаза, а ребеночек тихонько кряхтел
— За здоровье роженицы и появившегося на свет человека, — сказал он и одним махом осушил рюмку.
— Гут, гут, русь, — благодарно кивала старая женщина. Улыбаясь, старушка протянула Йывану бутылку. Отказываться он не стал — решил, что будет неучтиво. Сунул бутылку в карман и спустился по лестнице. Обо всем доложил Кучевальскому, которого уже беспокоило отсутствие Йывана.
Выслушав рассказ, ротмистр расхохотался.
— Молодец, Ваштаров! — хлопнул его по плечу, — Нигде не теряешься.
Весь эскадрон поздравлял Йывана. Говорили только о нем, о его поступке, кто с шуткой, кто всерьез, но все солдаты одобрили Йывана.
После отбоя Йыван долго не мог уснуть. Сомнения терзали его: «Сохранил я этому немецкому ребенку жизнь... Он вырастет. Что дальше с ним будет? Кем станет? Неужто и он, надев шинель, пойдет на Россию с оружием в руках, захочет убивать своих сверстников?! Неужто мать и бабушка не расскажут ему, что русский солдат помог ему появиться на свет? А не лучше ли было бы прикончить разом мать и бабку? Ведь немцы же... Нет, родился человек, значит, жить должен, — решил Йыван. — Люди появляются на свет, чтобы жить...»
Наутро эскадрон вновь двинулся к литовской границе. Проходя мимо дома, где недавно человек родился, Йыван заметил, как его знакомые женщины вышли на крыльцо. Роженица была очень слаба, но, опираясь на плечо матери, махала солдатам. Бабушка высоко подняла внука. Обе женщины с благодарностью кланялись. А солдаты, отдав честь новорожденному, его матери и бабушке, прокричали «ура!». Старуха вместе с младенцем сбежала с крыльца, остановила Йывана и протянула ему медальон с изображением божьей матери, говоря что-то на своем языке. Йыван взял медальон и, поклонившись старухе, поскакал догонять своих.
Йыван часто задумывался о своей военной судьбе. Он был уверен — человек, незнакомый с жизнью кавалериста, может сказать: «Разве это вояки? Лишь на лошадях скачут!» Да, много времени приходится проводить верхом. Днем — наступление, ночью — разведка. Где только кавалерист не побывает! И в тылу врага. И подрывников сопровождает — помогает железнодорожные рельсы взрывать. Иногда целые сутки в седле — верст до ста двадцати одолевает. И всегда он верхом — и в дождливую холодную осень, и в зимнюю морозную ночь, и в летний знойный день...
Йыван устал от войны... Хотелось бы чуть передохнуть. Постоянно в походе — это не шутка. Иногда от усталости даже заснуть не мог на привале. И кони измотались, и люди. Йывана злость разбирала — какие только проклятья не посылает он этой безумной бойне. А война ненасытна. Тысячи душ пожирает, и никому до этого будто нет никакого дела.
Небольшие кавалерийские отряды подтянулись к лесным массивам около Ласденена. Эскадрон Кучевальского расквартировался в небольшом селении. Всех поразил необычный здесь деревянный дом, выстроенный в русском стиле. Большой, квадратный, примерно шестнадцать на шестнадцать аршин. Окна — тоже квадратные, маленькие. Разузнали, что он очень старинный, построен в начале девятнадцатого века.