Дубравы
Шрифт:
— Ты и вправду говорить по-ихнему умеешь? — перебила Яниса любопытная Зайга.
— Конечно, умею. За столько-то лет и не выучиться?
— Интересно, — улыбнулась девушка, — что за язык?
— Да и ты научилась бы, если бы пожила там с мое.
— А ты скажи что-нибудь.
— Все равно ведь не поймешь.
— Тогда песню спой! Слов не поймем — поймем напев...
Янис откашлялся и запел:
На лугу широком
Стоит дуб высокий.
Подошел к нему, думая, что отец наш стоит,
Но он не сказал: «Пришли
На лугу широком
Стоит липа стройная.
Пришли к ней, думая, что мать наша стоит,
Но она не сказала: «Пришли мои дети...»
— А можешь перевести? — спросила Зайга.
Янис кивнул в ответ и охотно стал рассказывать:
— Песню эту в марийском краю я пел часто. Первый раз услышал ее от Йывана. Напомнила она мне о моем детстве... Утаил только Янис о том, что, слушая эту песню, постоянно думал о дядюшке Мартыне и тетушке Марианне, заменивших ему родителей. Сердечно и тепло говорил о дядюшке Тойгизе — как много лет назад приютил он двух голодных, оборванных детей, собиравших по деревням милостыню: Сапая и его братишку. Историю эту узнал он тоже от Йывана.
Помолчав, Янис с чувством произнес:
— Там, в далеком краю, тоже принято помогать сиротам, брать их «в дети». И Сапай, и его маленький братишка — изможденные, больные — у дядюшки Тойгизи поздоровели... Но маленький оказался слабее Сапая. Годы сиротской, нищенской жизни все-таки сломили его. Сначала вроде на поправку пошел, но так и не удалось его вылечить от какой-то болезни — кашлял он, медленно рос. Не помогли ни травы, ни заговоры — мальчик умер. Сапай остался один. Дядюшка Тойгизя так его любил, так заботился о нем. Говорят, вырос он крепким, красивым парнем... Уж никто и не помнит, а Сапай, может, и не знает, что не сын он дядюшке. Услышал я об этом от Йывана. А самого Сапая увидеть мне не довелось.
— Где же сейчас Тойгизя и Сапай? — полюбопытствовала Зайга. — Что с ними?
— Дядюшка живет в своей деревне — он меня провожал. Привязался ко мне старик всей душой, да и мне жаль было с ним расставаться. Крикнул мне вслед: мол, увидишь Сапая в чужих краях; поклонись ему, скажи, что отец ждет его!
— А где Сапай? — настойчиво спрашивала Зайга.
Янис помолчал.
— Дядюшка Тойгизя чувствует, что не увидит он больше своего сына. Сапай скорее всего в тюрьме или сослан. А с каторги письма приходят редко. Сначала дядюшка получал весточки, но недолго. Старик надеется, что я разыщу его сына и напишу, что с ним. А где я его найду? Человек — что песчинка на берегу реки.
Янис вздохнул. Дядюшка Мартынь слушал Яниса внимательно, глаз с него не сводил, жадно ловил каждое его слово. А про себя недоумевал: «А что же Янис ничего не говорит о войне? Не знает, что ли, что сейчас столько разговоров о ней?.. Может и так. Ведь говорит же, что в глухих краях проживал... Ну, тогда я и помолчу». В эти счастливые часы ему не хотелось волновать Яниса.
Глава седьмая
Йыван, простившись с Янисом, недолго задержался в Казани. Купил кое-какие подарки домашним да и погнал свою лошаденку домой. Мать и сестра встретили Йывана слезами. Пиалче крепилась, но внешнее спокойствие давалось ей нелегко. В конце
«Нет, тут дело не только в отъезде Яниса, — мелькнуло у Йывана в голове. — Какое новое горе свалилось на нашу семью».
Он медленно распряг лошадь. Тетушка Овыча обняла сына, посмотрела на него жалостливыми глазами.
— Да что случилось-то? — не выдержал Йыван.
— Тебе бумага пришла, — с трудом выговорила мать. — В солдаты тебя забирают. Из нашей округи несколько парней уходят. О войне слухи ползут. Слышь, сынок?
Йыван и вида не показал, как поразило его это известие. Он пытался успокоить женщин.
— Чего вы так убиваетесь-то! Все равно призовут — раньше или позже — не все ли одно? Никто вместо меня служить не станет. Так каждому молодому человеку суждено. Не на век же! Вернусь обратно. А войне откуда взяться? Разговоры одни.
Шутливый тон Йывана, его нарочитая веселость не могли разогнать печаль, нависшую над домом. И мать, и сестра, и Пиалче хлопотали вокруг него, но каждая старалась незаметно смахнуть слезу. Женщины так были подавлены горем, что даже не справились, как он проводил Яниса. Только Пиалче время от времени вопросительно поглядывала на Йывана.
Что ни говори, а нелегка разлука с любимым. Пиалче чувствовала себя осиротевшей, несмотря на заботу о ней всей семьи Йывана. Она казалась беспомощной, растерянной и даже подурневшей. По выражению ее лица было видно, что она не надеется на скорую встречу с Янисом.
А что ждет семью Йывана завтра? Он уедет на службу — три женщины останутся такими же несчастными. Но ничего не поделаешь. Отправляться надо немедленно. Повестка была получена в тот же день, когда Йыван и Янис тронулись в путь, только к вечеру. Немало прошло времени. Как бы за дезертира не приняли.
Йыван знал — забрали его в солдаты незаконно: нельзя единственного кормильца отнимать у семьи. Но с кем будешь спорить? Он участвовал в смуте, вот и хотят от него избавиться... А прав своих не докажешь. Куда, к кому идти бедняку марийцу? Кто его защитит? Придется подчиниться, хоть это и произвол властей. Йыван не открывал своих мыслей домашним — пусть думают, что так и надо.
Эх, разлука! Завтра — последний день дома, а потом... он должен оставить своих, может быть, навсегда. Как еще все повернется?! Если бы не ездил провожать друга, побродил бы но полям, лесам, успел бы проститься и с дальней родней, и с товарищами. Зашел бы к Кириллу Иванычу, сказал бы «до свиданья» Аннушке... Придется принимать дома всех разом. Успеют ли приготовиться, чтобы проводить его честь по чести? Кто думал, что ему предстоит быстрый отъезд?! Знать, так уж суждено! Не зря говорят — от судьбы не уйдешь.
Пиалче очень горевала. Ей было больно еще и потому, что она понимала: не поехал бы Йыван Яниса провожать, больше было бы у него времени на устройство домашних дел. Но пуще всего беспокоилась Пиалче о своей судьбе и о будущем младенце. Конечно, ей было тепло в доме родных Йывана. Но все-таки, как бы ни был он хорош, это — чужой угол. А у нее — ни кола,ни двора. Янис неизвестно как устроится. И когда за ней приедет? Что за судьба ее распроклятая — до каких же пор по чужим домам ютиться? То на помещика работала: летом на сеновале спала, зимой в каком-то сарае... Потом Казак Ямет сжалился. Хорошо, у него жена добрая... Все поняла... А теперь вот здесь... Думала, потерпит немного — заберет ее Янис к себе, и все у них будет хорошо. Да не тут-то было. Говорят: война будет, война!..