Дорога сна

Елисеева Елена

Неподалёку от него стояли Бертран и Гретхен. Железная Рука был мрачен и суров, стоя так, с опущенной головой и насупленными бровями, он напоминал статую рыцаря, высеченную из камня. Пальцы его левой руки беспрестанно сжимались в кулак и снова разжимались, глаза он, в отличие от Леона, почти не поднимал и вообще весь был погружён в свои раздумья. Гретхен, бледная и печальная, в чёрном платье и такой же накидке, странным образом делавших её ещё красивее, то и дело шмыгала носом, вытирала платочком покрасневшие глаза или припадала к Бертрану, утыкаясь лицом в его плечо.

Аврора снова, в десятый или сотый раз, окинула взглядом церковь. Жан и Мария тихонько стояли в уголке, оба то и дело утирали слёзы. Франсуа шумно вздыхал и часто моргал – было видно, что

он изо всех сил старается сохранять степенный вид и не разрыдаться. Вивьен почти не отнимала рук от лица, так что её было сложно рассмотреть, но Авроре показалось, что служанка плачет, не переставая. Оно и неудивительно – Люсиль была примерно её ровесницей...

Её взгляд опять обратился к Жюлю-Антуану, стоявшему возле самого гроба. Если дядя и оплакивал Люсиль, то делал это втайне от всех – во всяком случае, Аврора ни разу не видела его плачущим или даже украдкой вытирающим слезу. Его серые глаза были сухи и горели ярким огнём, черты лица ещё больше заострились, и в них проступило что-то хищное, придававшее де Труа сходство с орлом или волком. Авроре вспомнились бабушкины сказки об оборотнях, и в тот же миг Жюль-Антуан, словно почувствовав её взгляд, резко вскинул голову и посмотрел прямо на неё. На мгновение их глаза встретились, и Аврора быстро опустила голову, отступила в тень, прячась под своей кружевной накидкой и испытывая непонятое чувство – она не знала, был это стыд или страх.

В то утро, когда Леон, забрызганный грязью, шатаясь от тяжести ноши и тяжести своего открытия, принёс тело Люсиль в замок Бертрана, разразилась настоящая трагедия. Маргарита и Вивьен рыдали, Франсуа шумно сморкался и пытался быть полезным, но на деле только беспомощно повторял: «Как же так? Такая молоденькая, у меня обе дочки старше её... Как же так?». Бертран ругался самыми страшными ругательствами, метал громы и молнии, проклиная разбойников на чём свет стоит, грозясь переловить их всех до единого и разбить им черепа железной рукой. Он отважно взял на себя роль вестника беды, о чём потом горько сожалел.

Жюль-Антуан до последнего отказывался верить в случившееся. Сначала он не хотел даже ехать с Бертраном, потом всю дорогу до замка пытался добиться от спутника признания, что это лишь дурная шутка, Люсиль просто хочет проучить его, вот и спряталась в замке Железной Руки, что он за такие шутки вызвал бы Бертрана на дуэль... Обо всём этом рассказали Авроре Бертран и Маргарита. Аврора узнала дурную весть от Марии, которая услышала об этом от кого-то на рынке, кто услышал это от Вивьен, и тотчас поспешила к соседям, где, слава Богу, уже не было тела Люсиль, а был лишь разгневанный хозяин и его растерянные домочадцы.

По словам Гретхен, Жюль-Антуан ворвался в комнату как раз тогда, когда она нашла в себе смелость приблизиться к телу и осторожно принялась протирать его губкой. Де Труа грубо оттолкнул её – она ударилась плечом и спиной о стену и чудом удержалась на ногах, но убитый горем дядя не заметил этого. Он упал на колени перед племянницей и зарычал, как зверь, «как самый настоящий волк!». Маргариту от этого зрелища охватил ужас вперемешку с сочувствием, но она не посмела приблизиться к горюющему, и в страхе поскорей покинула комнату. Де Труа вышел минут через пять, тяжело дыша и ледяным голосом приказал помочь ему подготовить тело племянницы, чтобы он мог увезти её с собой. Ни у кого даже и мысли не возникло хоть что-то возразить ему. Вскоре Люсиль, бережно завёрнутая в полотно, уже покоилась на седле Жюля-Антуана, и тот, яростно пришпорив бедного коня, пустился прочь.

На другой день он рассказал, как так получилось, что его племянница оказалась одна в лесу в столь ранний час, пешая и в лёгком платье. По словам де Труа, они с Люсиль крупно поссорились – причину этой ссоры он предпочёл оставить в тайне. Племянница бросила ему в лицо множество упрёков, разрыдалась и выбежала прочь из номера. Жюль-Антуан был уверен, что «вздорная девчонка» не покидала пределов гостиницы, что она походит по двору, зайдёт в конюшню, расчешет гривы лошадям, покормит их яблоками, поплачет и, уже

полностью успокоившаяся, вернётся в номер. Он и подумать не мог, что Люсиль побежит в лес. «Должно быть, она хотела меня проучить, чтобы я по-настоящему испугался за неё!» – восклицал он, грозно сверкая глазами. «Побежала в лес, не разбирая дороги, там заблудилась, а за очередным деревом её подкараулил какой-нибудь разбойник. И это всё потому, что вы – лично вы! – не выполнили свой долг и не очистили лес от этих тварей!».

Произнося эти слова, Жюль-Антуан направлял укоряющий перст в сторону Бертрана. Тот покаянно прижимал железную руку к груди, клялся и божился, что сделает всё возможное, чтобы в кратчайшие сроки изгнать разбойников из леса, призывал в свидетели всех святых. «Они подняли руку на мою племянницу!» – продолжал бушевать де Труа. «Ни испугались ни гнева короля, ни мести дворянина! А кого они убьют в следующий раз? Вашу спутницу?» – не до конца разобравшись в статусе Маргариты, он именовал её «спутницей». – «Мадам Лейтон? Вашу служанку? А может, местного священника? Или вовсе проберутся в ваш замок и сожгут его? Что вы за хозяин, если не можете изгнать из леса эту сволочь, этих мерзавцев, этих негодяев?».

Аврора присутствовала при этом разговоре, как и Гретхен, но де Труа не стеснялся в выражениях. Убедившись, что Бертран, раскрасневшийся и тяжело дышащий, достаточно пристыжен, он повернулся к Леону и обрушил на него град новых упрёков. По мнению безутешного дяди, «господин Лебренн» занимался чем угодно, но только не поисками разбойников, следил не за теми, плохо служил Железной Руке и вообще мог бы спасти Люсиль, появись он в лесу чуть раньше. Леон выслушивал несправедливые упрёки с тем же холодным видом, с каким, должно быть, принимал на себя гнев министра финансов Кольбера: он привык к незаслуженным выговорам, даже если и не помнил этого, и сносил их спокойно. Только при словах о спасении Люсиль у него чуть дёрнулся угол рта, но бывший капитан промолчал.

Аврору де Труа не упрекал, но она сама чувствовала груз своей вины – он надавливал на плечи, мешая выпрямиться, заставлял пригибаться к земле, отводить глаза, чувствовать себя гадкой, скверной и преступной. «Какая я на самом деле гадкая!» – так, кажется, сказала Люсиль при их последней встрече? Что она имела в виду? Какую «не свою тайну» хранила? И уж не из-за этой ли тайны её убили? Вопросы метались в голове Авроры, больно клевали изнутри, как птицы – чёрные кладбищенские вороны, которые, должно быть, уже кружат над могилами в ожидании добычи. Церковь внезапно показалась необыкновенно тесной и тёмной, как гроб, стены будто стали сужаться, наваливаться всей своей каменной громадой на Аврору, грозясь раздавить, и она, задыхаясь, поспешила к выходу. С трудом пробралась через толпу, шёпотом прося прощения у каждого, кого она задела по пути, вывалилась через тяжёлые резные двери наружу и, из последних сил добредя до скамьи, стоявшем во дворике, устало упала на неё. Корсет, ещё утром добросовестно затянутый Марией, сейчас больно впился в живот и бока, в глазах потемнело, в ушах раздался неприятный шум, и Аврора испугалась, что лишится чувств. «Дыши!» – приказала она себе. «Не думай ни о чём, просто дыши!».

Понемногу силы возвращались к ней. Голова уже кружилась не так сильно, перед глазами перестали плясать цветные пятна, в ушах всё стихло. Аврора сидела, откинувшись на спинку скамьи, грудь её тяжело поднималась и опускалась, дыхание было хриплым. Накидку она сбросила, чтобы не мешалась, и теперь, впервые за всё время, проведённое в церкви, открыв лицо, чувствовала себя слабой и беззащитной.

Сзади послышались шаркающие шаги, и Аврора испуганно обернулась, но тут же успокоилась. Это был тот хромой нищий, которого они с Люсиль встретили несколько дней назад в этом же дворике. Сегодня он хромал как будто сильнее обычного, капюшон спадал ему на глаза, закрывая верхнюю часть лица, но чёрная бородка торчала столь же воинственно. Он остановился возле Авроры, и та ощутила лёгкий приступ раздражения, но нищий не стал клянчить милостыню, а простуженным голосом поинтересовался: