Дорога сна

Елисеева Елена

Впоследствии Аврора признавалась себе, что никогда так не ошибалась.

Изначально она не видела ничего в густой плотной пелене, окутавшей её со всех сторон. Но вот зелень посветлела и стала совсем прозрачной, и из неё вырисовался силуэт самой Люсиль, распростёртой на кровати. Это была не гостиничная кровать, а другая, широкая, с балдахином – должно быть, на такой Люсиль спала в родовом замке. Она лежала на этой роскошной кровати с широко распахнутыми глазами, замерев, точно зайчонок, и прислушивалась к каждому шороху. Рыжие волосы её разметались по подушке, белая кружевная рубашка сползла, оголяя одно плечо, точно выточенное из слоновой кости.

Дверь в комнату распахнулась

настежь, гулко ударившись о стену. Послышались быстрые тяжёлые шаги, какая-то тень нависла над девушкой и плашмя упала на неё. Аврора не могла разглядеть эту тень, у которой не было ни лица, ни голоса, – лишь высокий тёмный массивный силуэт, с силой прижимавший Люсиль к кровати. Та слабо вскрикнула, руки её взметнулись вверх и бессильно опали, пальцы скрючились, комкая простыню, голова запрокинулась, подставляя тонкую белую шею жадным губам незнакомца. Аврора наблюдала за происходящим словно со стороны, но какая-то её часть была в теле Люсиль, была ею самой, и её охватила дрожь отвращения, когда тёмный силуэт навалился на девушку, вдавливая её в постель. Он грубо задрал подол ночной рубашки, и хотя Аврора сумела зажмуриться, чтобы не видеть дальнейшего, ей не удалось избежать ощущения мерных толчков, хриплого дыхания незнакомца на своём лице и ноющей боли в низу живота.

По всему телу её пробежала судорога омерзения, к горлу подкатила тошнота, во рту стало кисло и горько сразу. Люсиль явно не было приятно это вторжение, она слабо, болезненно стонала и мотала головой, но не сопротивлялась, лишь сильнее сминала в пальцах простыню. Аврора, содрогаясь от отвращения, рванулась прочь, не желая больше ни мгновения находиться в этом сне, и её выкинуло в настоящий мир и в собственную постель.

Она ещё долго лежала, не в силах пошевелиться и дрожа всем телом, потом принялась нервно ощупывать себя, чтобы убедиться, что произошедшее было всего лишь сном, что никто не нападал на неё, грубо вторгаясь в её тело. Когда первый приступ страха прошёл, и мозг вновь смог ясно мыслить, Аврора села на постели и встревоженно поглядела в окно, за которым по-прежнему царила непроглядная ночь. Мысли метались, точно птицы в клетке, и она напрасно пыталась успокоить себя, говоря, что это всего-навсего сон, и многим молодым девушкам снится нечто подобное. Ей, Авроре, никогда не снилось, как её насилуют! Романтические фантазии о прекрасных юношах – совсем не то, что она увидела и ощутила сейчас!

Откуда Люсиль может знать о таком, да ещё в таких подробностях? Ей кто-то угрожал насилием? Она была свидетельницей того, как это произошло с её матерью, подругой или служанкой? Или, не дай Бог, это уже случилось с ней самой, и теперь её разум снова и снова подкидывает ужасные картины изнасилования?

«А может, она всего-навсего услышала от кого-то страшную историю, и теперь эта история ей приснилась», – попыталась Аврора обуздать собственное воображение. «Право, скоро ты начнёшь шарахаться от каждой тени! Или ты заразилась подозрительностью от Леона, который едва ли не в каждом человеке видит шпиона разбойников?». Она попыталась насмешить себя этой мыслью, но шутка выдалась скверная, к тому же разбудила воспоминания о Леоне, которые Аврора так отчаянно пыталась запрятать поглубже. Беспокойство о Люсиль никуда не ушло, оно стало только сильнее, и Аврора перевернулась на бок с мыслью, что этой ночью у неё точно не получится спокойно поспать.

«Хорошо, завтра я поговорю с ней и постараюсь всё выяснить, ты довольна?» – зло обратилась она к самой себе. «Интересно только, как я задам первый вопрос? «Простите, мадемуазель де Труа, я тут случайно подглядела ваш сон и хочу полюбопытствовать: вас никто

не насиловал?». Да она примет меня за сумасшедшую, а её дядюшка и вовсе станет объезжать меня десятой дорогой!».

Аврора промучилась всю ночь, то погружаясь в неглубокий и рваный сон, то снова просыпаясь и тревожно осматриваясь по сторонам. Поднялась она рано, бледная и невыспавшаяся, кинула печальный взгляд на своё отражение, на залёгшие под глазами тени и покачала головой. Своего решения поговорить с Люсиль де Труа она не изменила и, не завтракая, отправилась в церковь.

Церковь их была маленькая, но тихая, чистая и уютная. Это утро выдалось холодным, но ясным, солнце светило, но не грело, воздух был свеж и прозрачен. Молитвы старенького священника истово неслись к небесам, но затронуть душу Авроры они не могли – она уже давно не чувствовала себя причастной церкви, с тех самых пор, как после смерти мужа всерьёз взялась за изготовление зелий и сварила то из них, что стирало память. Она считала себя ведьмой, а ведьме не место в церкви, и Авроре казалось, что даже Христос с распятия глядит на неё укоризненно.

Ни Бертрана, ни Леона в церкви не было, но Аврору это не удивило – оба они, скорее всего, страдали от похмелья. В другое время это вызвало бы у неё сочувствие, возможно, она даже поехала бы в замок Железной Руки с каким-нибудь отваром, помогающим прийти в чувство, но сейчас все её мысли были сосредоточены на Люсиль. Она пришла вместе со своим дядей, прилежно слушала проповедь, шептала губами молитвы, крестилась, украдкой поглядывала по сторонам, а Жюль-Антуан выглядел скучающим и надменным – впрочем, как и всегда. Когда проповедь закончилась, и прихожане неторопливой рекой потекли к выходу, Аврора осторожно пробралась между ними, чтобы оказаться рядом с де Труа. Оба приветствовали её: Люсиль, как показалось Авроре, с искренней радостью, её дядя со своей обычной сдержанностью.

– Какой вчера был замечательный праздник, верно? – с наигранной живостью поинтересовалась Аврора и принялась взахлёб обсуждать вчерашний день урожая, особенно напирая на наряды местных жительниц. Как она и ожидала, Жюлю-Антуану эта тема вскоре надоела, и он, попросив прощения, покинул девушек, сказав, что подождёт неподалёку от церкви, они же отправились на прогулку вокруг церковного дворика. Было зябко, и обе кутались в накидки: Аврора в чёрную, Люсиль в светло-зелёную, живо напомнившую Авроре о ночном видении.

– Вы прекрасно танцуете, как и ваш дядя, – сказала она своей собеседнице. Люсиль смущённо опустила длинные ресницы.

– У меня был хороший учитель танцев, – тихо ответила она.

– А какая вчера была погода! Признаюсь, мне было так душно, что я думала, не случится ли гроза. В такие ночи всегда снятся очень странные сны – такие живые, яркие... Кто-то даже говорит, что эти сны могут быть вещими!

Люсиль неопределённо пожала плечами, но Авроре показалось, что лицо её чуть побледнело, и приветливая улыбка покинула его. Пытаясь понять, не выдаёт ли она желаемое за действительное, она внимательнее присмотрелась к девушке, продолжая расспрашивать:

– А вы верите в вещие сны?

– Возможно, – уклончиво ответила Люсиль, покосившись в сторону дяди. Испугавшись, что она сейчас закончит разговор и вежливо откланяется, Аврора поспешила переменить тему:

– Я видела, как вы с вашим дядей танцевали. Все восхищались вами, и это действительно было прекрасно. Вы с ним, наверное, очень близки?

– Он растил меня с отрочества, – в голосе Люсиль послышалась грусть. – Матушка умерла вскоре после того, как родила меня, отец скончался, когда мне было двенадцать. Всем, что я имею сейчас, я обязана дяде.