Дорога сна

Елисеева Елена

– Именно, про неё! Госпожа Люсиль не раз говорила, что хочет отказаться от всей этой шумной светской жизни и уйти в монастырь. Вот я и подумала, что она решилась-таки исполнить своё намерение и побежала в церковь, – Анна издала сдержанный всхлип.

Аврора ненадолго задумалась. Речь об уходе в монастырь зашла и в тот раз, когда они с Люсиль говорили возле церкви. Но что могло побудить такую молодую девушку принять постриг?

– А как её дядя относился к тому, что она собирается стать монахиней? Он ведь знал об этом?

–

Знал, как же не знать! Госпожа Люсиль говорила ему об этом пару раз, но он велел ей не забивать голову всякими глупостями. Он заявлял, что в монастыре она взвоет от скуки и через неделю запросится домой. Они вообще частенько ссорились, прости их Господь! – Анна вновь осенила себя крестным знамением. – У господина суровый нрав, а моя бедная Люсиль была молода, горяча и вспыльчива. Они старались, чтобы никто не слышал их ссор, но уши-то у нас есть, – она поглядела на Аврору почти виновато.

– Вы давно служите Люсиль?

– Да с тех пор, как ей исполнилось одиннадцать... или двенадцать. Но я и до этого знала её, поскольку была служанкой у её двоюродной тётки. Потом она отдала Богу душу, упокой её Господь, – она опять перекрестилась, – и меня принял к себе господин де Труа, отец бедняжки Люсиль.

Анна погрузилась в воспоминания, и Аврора была вынуждена мягко вернуть её к действительности.

– Мне показалось, что Люсиль и её дядя очень привязаны друг к другу. Никогда бы не подумала, что они могли так часто ссориться!

– Они любили друг друга, это верно, – мигом вступилась за хозяев Анна, – но ведь такое в каждой семье бывает! Кричат, ссорятся, плачут, потом мирятся. Господин де Труа, прости Господи, иногда даже порол Люсиль.

– Порол? – Аврора вздрогнула, представив, как Жюль-Антуан с обычным своим хищным выражением лица наносит розгами удары плачущей и извивающейся племяннице.

– Порол, да так, что она порой неделю сидеть не могла! Плакала, конечно, просила прощения, он её после каждой порки обнимал, утешал... Что поделать, госпожа? Кто жалеет розги, тот губит ребёнка. И меня в детстве секли, и Луи, и господина де Труа, наверное, тоже... Всем нам в детстве доставалось!

– Мне – нет, – внезапно охрипшим голосом проговорила Аврора. – Меня ни разу в жизни не пороли.

Анна в ответ на это лишь недоверчиво покачала головой. Аврора, которую всё ещё слегка мутило от представленной картины истязания, с трудом выдавила из себя следующий вопрос:

– А за что дядя бил племянницу?

– Да мало ли за что! – Анна всплеснула руками. – За разбитую чашку, за разлитые чернила, за то, что убежала на прогулку без спроса, за то, что сунулась в подземелье замка, за то, что сказала что-то не то при гостях...

Авроре подобное казалось дикостью, но служанка говорила об этом как о чём-то совершенно естественном. Тряхнув головой и заметив, что она, кажется, начинает перенимать жесты Леона, Аврора вернулась

к самому важному:

– Я понимаю, что вам тяжело об этом говорить, но всё же постарайтесь вспомнить. Когда тело Люсиль привезли сюда, вы его омывали?

Анна кивнула, губы её задрожали, глаза вновь наполнились слезами.

– Омыла её, мою ласточку, нарядила в последний путь... Думала, если Бог даст дожить, буду на свадьбу её одевать, а оно вот как вышло...

– На ней были какие-нибудь украшения, когда она сбежала рано утром? Или, может, у Люсиль был с собой кошель с деньгами?

– Нет, – Анна решительно покачала головой. – Не было на ней никаких украшений: ни бирюзовых серёжек, ни агатовой броши, ни её любимого кулона на серебряной цепочке. Да и какие украшения – она выбежала чуть ли ни в чём мать родила, какие уж тут украшения? Эти нелюди, они, небось, не увидели драгоценностей, разозлились и убили мою девочку, – голос её задрожал от гнева. – А так бы глядишь, жива осталась...

– Она пыталась сопротивляться? Может, поцарапала или укусила нападавшего?

– А ведь точно, поцарапала! – глаза Анны вспыхнули неожиданной радостью. – Она до последнего боролась, моя птичка! На правой руке у неё два ноготка сломаны, и кровь под пальцами была! Поцарапала она насильника, как пить дать поцарапала!

– Насильника? – Аврора ухватилась за это слово. – Вы думаете, над Люсиль было совершено насилие?

– А как же иначе? – теперь в голосе служанки появился гнев. – Вы будто не знаете, что мужикам надо! Не нашли драгоценностей – решили чего другого с неё получить! Надругались они над моей девочкой, а её и защитить было некому...

– На ней были следы насилия? – напирала Аврора, стремясь предотвратить новый поток слёз Анны. – Синяки на бёдрах, кровь, может быть, следы семени...

– Да что же это такое! – плачущим голосом воскликнула старушка. – Совсем у вас сердца нет, что ли? Думаете, я бы полезла к ней... между ног? – на её сморщенных щеках загорелись красные пятна, то ли от негодования, то ли от стыда. – Омыла я её и синяки видела – у неё все руки были в синяках! А уж что там у неё между ног творилось – не ваше дело! – она громко всхлипнула. – Про кровь хотите знать? Она вся была в крови, моя ласточка, вся истерзана! Ей грудь ножом проткнули, а вы... – она зашла судорожным рыданием.

– Если на бёдрах Люсиль не было ни крови, ни синяков, может, её не насиловали? – кротко предположила Аврора, но это вызвало лишь новый поток всхлипов и возмущений. Терпеливо подождав, пока он иссякнет, она тихо произнесла:

– Спасибо вам за всё, что вы рассказали, Анна. Простите, что мои слова причинили вам столько боли. И ещё один, последний вопрос: Люсиль вела дневник?

– Дневник? – служанка удивлённо уставилась на неё.

– Да, дневник. Записывала то, что с ней происходило, свои мысли, чувства?