Дорога сна

Елисеева Елена

– Не пытайтесь подольститься ко мне! – её голос дрогнул.

– И в мыслях не было. Вы видели, как это зелье действует на человека. Оно лишь временно дарит облегчение – но потом боль возвращается сторицей. Собственно, с вином та же самая история. Может, вы и забудете меня – но потом будет гораздо больнее. И ещё хуже будет, если вы вовсе лишитесь памяти, станете беспомощной, как маленький ребёнок. Кто будет заботиться о вас – Жан с Марией, двое стариков? А каковомнебудет жить, зная, что

вы сотворили с собой такое из-за меня? Это даже хуже, чем наложить на себя руки – поверьте, я знаю, о чём говорю.

– Если я не сотру себе память, то точно наложу на себя руки, – еле слышно проговорила Аврора. – Или сойду с ума. Я не смогу справиться со всем этим в одиночку, понимаете?

– Зачем же в одиночку? – живо возразил Леон. – Нам вовсе не обязательно расставаться. Я могу пригласить вас поехать с нами – на правах гостьи, конечно же. Могу даже жениться на вас – разумеется, если вы согласны, – поспешно прибавил он, словно испугавшись своей смелости. – Я тоже не хочу покидать вас, Аврора.

– Вы сейчас не шутите? – она свободной рукой утёрла слёзы с лица и шумно втянула носом воздух.

– Я серьёзен как никогда, – заявил Леон. – Я люблю вас и готов на всё для вашего счастья: жениться на вас, увезти с собой в Париж... даже остаться здесь! Бертран и Гретхен наверняка будут рады.

– О нет! – воскликнула Аврора. – Мне до смерти надоели эти места: кажется, здесь всё пропахло смертью, болью и унынием!

– Надо же, – усмехнулся Леон. – А я-то думал, вы обожаете родные края и не покинете их ни за что на свете. Знаете, я начинаю думать, что Рауль был прав, когда сказал мне, что я слишком часто решаю за других.

Аврора посмотрела на пузырёк в своей руке: искрящееся в лучах пробивающегося через окно солнца изумрудно-зелёное зелье, сулившее забвение и спасение. Ещё несколько мгновений, и она швырнула его на пол: осколки разлетелись во все стороны, зелёная жидкость разлилась по доскам, в воздухе тотчас запахло полынью. Леон, напряжённо замерший у двери, рванулся вперёд и, опустившись рядом с бессильно упавшей на колени Авророй, сжал её в объятиях. Голова у неё кружилась, в глазах стояли слёзы, всё тело охватила слабость, и она умоляла Леона не покидать её, не оставлять одну, забрать с собой, увезти куда угодно, лишь бы подальше от этих проклятых краёв, а он прижимал её к груди, гладил по волосам, целовал лоб и виски и шептал, что всё будет хорошо.

– Я думала, я иду правильной дорогой, – плакала она, утыкаясь лицом в грудь Леона и чувствуя, как сильно стучит его сердце. – Но я блуждала во снах и всё время ошибалась, всё время! Я тоже пыталась думать за других людей, я жила как будто во сне, не замечая, что происходит вокруг. Не думала о бедняжке Люсиль, не думала о разбойниках, терзавших местных жителей... Я шла неверной дорогой, дорогой сна!

– Но теперь вы пойдёте другой дорогой, – прошептал Леон, гладя её по голове. –

И клянусь, на этой новой дороге ни я, ни мои друзья не оставят вас одну.

Этим же вечером Аврора и все пятеро детей мушкетёров устраивались на ночлег в гостинице – не той, с мрачным седоусым хозяином, а более далёкой. Никто не был особенно удивлён тем, что Аврора решила отправиться в путь вместе с Леоном и его друзьями. Жан и Мария поворчали, укладывая её вещи и седлая верного Цезаря, но вскоре всё было готово, и около полудня шестеро всадников уже скакали по дороге. Про себя Аврора признавалась, что дети мушкетёров оказались более приятными людьми, чем она ожидала, – и чем, судя по всему, считал Леон. В гостинице все, кроме супругов д’Эрбле, остановились в разных номерах, благо многие из них пустовали. Ночью Леон заглянул к Авроре, и она никогда ещё не испытывала такого счастья и такой благодарности, отдаваясь ему. Когда он ушёл к себе, она сразу же провалилась в сон, и ей приснился лес на рассвете, но не заснеженный, а весенний, сплошь усыпанный нежными белыми цветами.

Клубящийся меж деревьев туман исчез, и весь лес был пронизан лучами солнца. В их бело-золотом сиянии к Авроре по первой весенней траве легко шагала Люсиль де Труа. На этот раз она не была бледной, а глаза не казались двумя чёрными дырами – они были того же цвета, что и маленькие листочки на деревьях, волосы отдавали красной медью, кожа испускала то же сияние, что и солнечные лучи. На белой рубашке Люсиль не было крови, и девушка улыбалась той же слегка смущённой улыбкой, что и в их первую встречу.

– Прости, – проглотив комок в горле, выдавила Аврора. – Прости, что мы не смогли тебя защитить. Но мы хотя бы отомстили за тебя, верно? Ты освободилась отнего, так?

Люсиль молча кивнула и улыбнулась ещё шире. Потом она шагнула ближе к Авроре, протянула руку и коснулась её живота. В нём тут же разлилось тепло, фигура Люсиль вспыхнула ослепительным сиянием и исчезла, а Аврора проснулась, чувствуя, что глаза её щиплет от слёз. Она вытерла их, перевернулась на спину и положила руку на свой живот, пока ещё никак не выделяющийся.

Аврора подумала, что ей всё-таки придётся выйти замуж за Леона дю Валлона, ведь он никогда не позволит, чтобы его ребёнок рос бастардом. Что у них будет дочь, маленькая девочка, которая, как надеялась Аврора, унаследует черты матери и глаза отца. Что где-то – кажется, в далёких восточных странах – верят, что душа человека, покидая тело, способна переселиться в другое. Что они с Леоном смогут защитить свою дочь от случившегося с племянницей де Труа.

– Мы позаботимся о тебе, Люсиль, – прошептала она, поглаживая живот. – Мы сделаем всё, чтобы в этой жизни ты была счастлива.

И Аврора улыбнулась первым лучам скупого зимнего солнца, падающим в маленькое гостиничное окошко.