День проклятия
Шрифт:
ОТВЕТСТВЕННОСТЬ — ТЯЖКОЕ ИСПЫТАНИЕ
Энтропия во Вселенной остается постоянной — когда не увеличивается.
Работа отняла у нас почти все утро. Лиз ненадолго отвлеклась, чтобы связаться с Оклендом и передать им абракадабру, которую выдавал медицинский компьютер, а затем снова принялась за дело. Она вскрыла пол, залила отсеки пеностиролом, закрыла их снова.
Я залил боковые грузовые
Тем временем солнце поднялось уже высоко. Вертолет стал нагреваться. Если само светило лишь смутно проглядывало сквозь перину бледно-розовой пудры, то тепло его ощущалось прилично. Я почувствовал себя в ловушке.
Тело болело еще сильнее. Легкие горели как в огне. Я держал под рукой кислородную маску и часто прикладывался к ней. Это как будто помогало. Чутьчуть.
Кожа у меня покраснела и чесалась. Должно быть, разыгралась аллергия. Я покрылся сыпью. Ощущение было такое, словно меня посадили в мешок с шерстью ангорской кошки. Я непрерывно чесался, размазывая пот, грязь, какой-то пух.
Я попытался сосредоточиться. Переднее стекло сверкало ярко-розовыми отблесками. На нем, переливаясь, мерцали миллионы крошечных телец. Они ползали по всей поверхности, но больше всего — внизу, где еще лежал кучками розовый пух. Меня тошнило от одного только вида насекомых. Пришла мысль о горячей ванне с сотней маленьких пульсирующих струек водного массажа. Поделиться этой мыслью с полковником Тирелли я не Решился.
— Бр-р! — с отвращением сказала она. — Не могу видеть их. Кстати, вы не знаете, что это такое?
— Может быть, хторранская разновидность наших муравьев? — предположил я. — Впрочем, спорить не стану. Мы ведь даже близко не подошли к пониманию их экологии. Помните аналогию доктора Зимф с головоломкой?
— Нет. Напомните, пожалуйста.
— Доктор Зимф считает, что пока мы только открыли коробку с головоломкой, но еще не вынимали и не разбирали ее. Мы даже не знаем, сколько в ней составных частей. Известно только, что их много и ни одна не укладывается в рамки наших представлений.
Я приник к бутылке с водой, поглядывая на кипящую массу насекомых.
— Мне не нравится такая аналогия, — заявила Лиз. — В ней слишком много «не знаю» и «не могу».
— Что верно, то верно, — согласился я.
Она надела наушники и включила передатчик.
— Окленд?
— Вас слушают, — ответило радио.
— Говорит «Банши-6». Проверка связи. У нас без изменений, разве что насекомые подбираются все ближе.
— Вас понял, полковник.
— Можете хоть приблизительно сказать, когда нас вытащат отсюда?
— Нет. Виноват, полковник. По данным спутника, над всем районом попрежнему стоит дымка. Единственное, что мы можем сделать, — вызвать
— Звучит не слишком вдохновляюще, согласитесь.
— Хотите ждать еше неделю? Лиз закатила глаза.
— Ладно, давайте дирижабль.
— О, есть хорошие новости. — Да?
— Состояние вашего пациента устойчивое.
— Замечательно, только вы от меня что-то скрываете.
— Не понял.
— «Устойчивое» можно понимать по-разному. Насколько серьезны его травмы?
— Нас никто не слышит?
Лиз посмотрела на меня, потом оглянулась на Дьюка.
— Он по-прежнему спит? — шепнула она. Я кивнул. Лиз ответила в микрофон:
— Говорите.
— Мы получили довольно странные данные о состоянии его ног. Похоже, датчики испытывают наведенные помехи. Но дело не в заражении: уровень антибиотиков в крови не снижается. Вероятно, это какое-то побочное действие пыли, но наверняка можно будет выяснить только в стационаре. В остальном самочувствие удовлетворительное. Только постарайтесь не трогать его. Мы пошлем со спасателями военврача.
— Вас поняла, — сказала Лиз. — Есть еще хорошие новости?
— Ну, остались только официальные сообщения из десятичасового выпуска. Президент снова собирается выставить свою кандидатуру.
— Спасибо. А результаты бейсбольных матчей?
— «Доджеры» ведут в матче с «Брейвисами», идет середина третьего иннинга, первые два «Доджеры» выиграли.
— Вас поняла. Конец связи. — Она выпрямилась и посмотрела на меня, — Что вы так расстроились? Болеете за Атланту?
— Нет, боюсь за Дьюка. — Я отправился в хвост вертолета.
— Разве вы не слышали? Окленд говорит, что он в порядке.
— Да, я слышал. Еще они сказали, что «Доджеры» выигрывают.
Я присел возле Дьюка. Он не просыпался целый день, и я не знал, хорошо это или плохо. Что лучше: держать его в забытьи или в сознании, пусть даже мучительном? Если помощь не придет в ближайшее время, то и такого выбора не будет — запас медикаментов подходил к концу.
Я посмотрел на дисплей. Пора менять ампулы в капельнице. Антибиотиков оставалась еще целая куча — они были в голубых ампулах, а глюкозы — два последних пузырька. Я не представлял, как выйти из положения. Вертушки не готовились для оказания настоящей медицинской помощи. На них предполагалась лишь эвакуация раненых.
Но главная проблема заключалась в красных ампулах с обезболивающим — осталась только одна, а боль от ожогов, говорят, самая страшная…
Я взялся за одеяло, поколебался — и открыл ноги Дьюка. Они были обожжены, кожа сходила лохмотьями. Мясо покрылось волдырями и гнойными корками. Я невольно отвернулся, потом посмотрел снова. Ноги Дьюка были… в пудре. Нет, покрыты легким розовым пухом. Что за наваждение?.. Я осторожно потрогал его.
Пух не стирался. Он рос из кожи и кололся, как мех червя. Я прислонился к переборке и уставился на ноги Дьюка, пытаясь понять, что это за дьволыцина.