Цветок Прерий

Кармайкл Эмили

– Молния рожает жеребеночка! – во двор ворвалась Фрэнки и подлетела к выложенной камнями дорожке, на которой Маккензи, стоя на коленях, полола свой цветник.

К передничку и высоким мокасинам девочки, которые Кэл смастерил несколько дней назад, прилипли соломинки. С тех пор, как Фрэнки получила эти маленькие индейские сапожки из оленьей кожи, она отказывалась надевать другую обувь. Маккензи пришлось чуть ли не силой стаскивать их с дочери вчера вечером, когда малышка ложилась спать.

– Калифорния сказал, что осталось ждать несколько часов. У нее начались

эти, как их, хва… схваталки.

– Схватки, – поправила Маккензи.

– Да! Они уже начались у нее! И Калифорния сказал, что я смогу сама назвать жеребеночка, если ты не будешь возражать.

Маккензи села на землю и отложила в сторону лопатку.

– Но ведь ты уже придумала имя для самой кобылицы, так? Голди и Долли тоже назвала ты. Может быть, мы позволим кому-нибудь другому выбрать имя для жеребенка?

Личико Фрэнки сразу стало угрюмым. Маккензи улыбнулась.

– Я просто дразнила тебя, малышка. Конечно, ты можешь дать имя жеребенку Молнии!

– Ура! Я назову его Ветерком!

– Ветерком?

– Да! Калифорния рассказывал мне сказку о Молнии и Ветре. Они забрались на радугу и беседовали там. И, если я назову жеребенка Ветерком, то не важно будет, кто это – мальчик или девочка.

– Мне кажется, Ветерок – очень хорошее имя, – одобрила Маккензи.

– Побегу расскажу Калифорнии! Ему обязательно понравится!

– Я пойду с тобой, – Маккензи встала и стряхнула пыль с юбки. – Хочу повидаться с будущей мамой.

Конюшня была освещена единственным фонарем, висевшим над стойлом Молнии. Кобылица стояла, опустив голову, беспокойно переминаясь с ноги на ногу. Кэл был в стойле рядом с ней. Снаружи возле дверцы стойла находилась бочка со свежей водой, а с перегородки свисали полотенца.

Другие обитатели конюшни тоже вели себя неспокойно, предчувствуя рождение жеребенка. Через два стойла от кобылицы шумел в своем отсеке и вытягивал шею, пытаясь заглянуть за перегородку, Голди. Скакун Кэла – Аппалуз и Долли повернули носы в сторону стойла Молнии, а на крошечном огороженном забором пастбище за западными воротами конюшни ржал и метался здоровенный жеребец.

Маккензи улыбнулась беспокойному коню.

– Он так волнуется, будто это он отец жеребенка, который скоро родится, – сказала она Кэлу.

– Вполне возможно, – ответил Кэл.

– Нет. Мы нашли эту лошадь, когда возвращались с холмов. Она бежала вместе с кобылицами, которых гнал великолепный рыжий конь, таких красавцев я никогда не видела. Он смог увести за собой большую часть своего гарема, но Молнии и трехлетке пришлось пойти с нами.

Кобылица повернула голову в сторону Маккензи и тихо обиженно застонала.

– Давай, Молния! Это не так уж страшно, – подбодрила кобылицу Маккензи.

Фрэнки захихикала.

Мамочка! Она же не говорит по-английски!

– Но понимает язык апачей? – Маккензи искоса взглянула на Кэла.

– Большинство лошадей понимает, – ответил он с лукавой улыбкой.

Маккензи собиралась побыть в конюшне несколько минут, но, увидев страдания лошади, не смогла уйти. Она жалела Молнию тогда, когда та боролась за свою свободу, и сейчас

не могла равнодушно смотреть на ее мучительные усилия произвести на свет жеребенка. Схватки были почти незаметны, и между ними были еще большие промежутки, но каждый раз, когда кобылица начинала дергаться с остекленевшими глазами, у Маккензи просыпалось желание делать то же самое, чтобы облегчить ей задачу.

Вскоре после захода солнца в конюшне появилась Лу и принесла корзинку с жареным цыпленком, картошкой и запеканкой.

– Мне показалось, что никто из вас не собирается покидать свой пост ради того, чтобы поесть, – весело сказала она, но, заглянув за перегородку и увидев Молнию, притихла, взгляд ее увлажнился.

– Скоро станешь мамой, дорогая? Лошадь заржала, услышав голос Лу.

– Не бойся, дорогая. Продолжай свое дело, и все будет хорошо.

Кэл притащил рабочий стол, и Лу разложила на нем продукты, тарелки и приборы.

– Пикник! – радостно воскликнула Фрэнки. – Вот здорово!

Молния спокойно смотрела, как они наполняют тарелки.

– Невозможно поверить в то, что она была той дикаркой совсем недавно, – сказала Лу.

Маккензи резко подняла голову.

– Кто?

– Лошадь, конечно. Калифорния сделал просто чудо, приручив ее, правда?

– Она не была злой, – Маккензи хотелось защитить кобылицу, – она просто очень испугалась.

– Не принимай так близко к сердцу, дорогая Маккензи, но все-таки она вела себя ужасно неважно по какой причине. Тебя, Калифорния, нужно поздравить. Такая лошадь доставила бы немало хлопот даже моему отцу, а у него когда-то была одна из лучших конюшен в Мексике. Похоже, ты умеешь усмирять строптивых дам.

Маккензи гневно стрельнула в Лу глазами.

Так они сидели вчетвером и наблюдали, как трудилась Молния. Лошадь, казалось, не обращала внимания на присутствующих, но все равно, когда схватки усилились и участились, все перешли на шепот и старались не делать резких движений. Даже Фрэнки почти не шевелилась, она испуганно смотрела на Молнию широко раскрытыми глазами, и личико ее было не по-детски серьезным.

В конце концов кобылица улеглась на бок и принялась за дело по-настоящему. Кэл зашел в стойло и встал на колени возле ее головы, нашептывая какие-то ласковые слова. Маккензи прежде думала, что язык апачей – грубый язык, пока не услышала, как на нем говорит Кэл. Она слушала и понимала, что это прекрасный язык, или голос Кэла сделал его таким. Его голос был настолько звучным и мягким, что мог заставить любую женщину забыть, кто она и где она.

Кэл оставил дверь стойла открытой – Молнии сейчас было не до побегов, и Фрэнки на цыпочках подкралась к морде лошади.

– Ей больно? – спросила она у мамы, а не у Кэла, будто какой-то инстинкт подсказал ей, что даже дорогой Калифорния не может вторгаться так глубоко в эту женскую сферу.

Растроганная Маккензи встала на колени рядом с дочерью. Кобылица устало вздохнула.

– Ей, конечно, немного больно, – ответила Маккензи Фрэнки, – но как только она увидит своего новорожденного детеныша сразу забудет об этой боли.