Чинара

Подсвиров Иван Григорьевич

– Она те покажет - бабы! Шелковым будешь.

– Мы согласные-е!
– уже хором кричали доярки.

Сергей Иванович с интересом прислушивался к голосам, едва заметно улыбался, кивал головой. Наконец все угомонились, и он сказал:

– Как-то является ко мне Арина Филипповна и знаете о чем спрашивает? Когда мы, говорит, культурные пастбища в колхозе организуем? Дело, мол, важное, выгодное. И главное - не требует больших затрат. Только помогите, говорит, достать нам проволоки и столбы для ограждения, остальное мы сами сделаем. А я, честно признаться,

давно живу мыслью о культурных пастбищах.

И в новом году мы вплотную займемся этим.

– Хорошо бы, - сказала Арина.

– Насколько мне не изменяет память, вы, Федор Матвеевич, никогда не обращались с подобными предложениями, - опять поддел Федора Сергей Иванович.
– Что у вас, все проблемы решены или боялись доставить мне лишние хлопоты?

– Я в передовые не лезу. Да и не привык начальству глаза мозолить.

– Вы не привыкли думать, - отрезал Сергей Иванович и, немного успокоившись, обратился к женщинам: - Значит, потянет Арина Филипповна?

– Потянет!

– Понятно.
– Сергей Иванович обернулся к Арине, протянул ей пухлую, как у женщины, руку: - Ну что ж, Арина Филипповна, я полагаю, правление колхоза согласится с мнением ваших товарищей по работе.

Из красного уголка Арина выходила с таким чувством, будто ей оказали непомерно большое доверие преждевременно, и она не ведала, как сейчас вести себя: радоваться или, пока не поздно, отказаться. Но тут из толпы медленно выбрался Федор и легонько оттеснил ее плечом от председателя за угол дома.

– Ну, Арин, и хитрющая ты!
– шепнул, как пощечину отвесил.
– В заведующие напросилась. Как бы это тебе боком не вышло.
– Он торопился, проглатывал окончания слов, жарко дышал ей в лицо.
– Ох, хитрая!

Арина оттолкнула его от себя.

– А ты не пугай... Завтра чтоб скотину пас у меня на отаве. Хватит лизать голые бугры.

Федор опешил:

– Видали ее, во! Уже командовать!.. Арин, ты что?

Своих не узнаешь?

– Осторожнее, Федор Матвеевич, на поворотах, - не сдержалась Арина. Что-то вы про тормоза забываете!

Проявлялся в ней характер, закаленный на жестких северных вьюгах. Федор смекнул: шутки с Ариной плохи - и на попятную:

– С тобой и пошутить нельзя. Колючка!..

В заботах дни побежали вскачь. Хлопоты о ферме и о новом доме с головой захлестнули Арину. Но странно было: она совсем не испытывала усталости, что-то такое вселилось в ее душу, что постоянно придавало ей сил и радости, бодрило ее. Дом вырос на окраине села - белый, веселый, с окнами на все четыре стороны. В нем уже монтировали водяное отопление, пробовали краску для полов: хороша ли? Новоселье ожидалось к ноябрьским праздникам.

Уже по ночам знобко студило. Листья на деревьях пожухли и опали, морозной, мглистой дымкой засквозили леса. Дальние вершины все глубже нахлобучивали на себя шапки снега. Однажды, бродя с Евграфом Семенычем в лесу неподалеку от сторожки, Костя приметил в ольховых кустах тонкий ствол чинары и невольно залюбовался ею. Чинаре было лет пять-шесть. Может быть, она

проклюнулась из ореха, кем-то оброненного тут, и теперь стояла одиноко в окружении непохожих на нее деревьев. Росточком она едва доходила Косте до плеч. Он потрогал ее ветки, обещавшие густую и могучую крону, провел ладонью по вздрогнувшему от прикосновения стволу.

– Семеныч, гляньте: красавица!

Евграф Семеныч подошел и тоже погладил ствол.

– Хороша. От доброго семени... Течение жизни, Костя. Течение жизни!

– Если ее выкопать, приживется?

– Должна. Молодость свое возьмет.

Костя сходил к буртам, принес оттуда лопату и ведро, и они вдвоем опустились на колени перед чинарой.

Непривычно волнуясь, Костя снял верхний слой земли вокруг основания ствола. Копал осторожно, чтобы не задеть корешки. Часто откладывал в сторону лопату и греб руками. Евграф Семеныч терпеливо ждал, наблюдая за его работой. Наконец Костя приподнял чинару из ямы вместе с черным и влажным клубком земли. Тонкие щупальца корня оборвались, лопнули, как нить пуповины.

Евграф Семеныч, облегченно вздохнув, промолвил:

– Ну и нянчил ты ее! Как дитя.

Костя опустил корень в ведро, пригоршнею подсыпал свежей землицы с холодноватым запахом грунтовых вод.

– Посторожите. К вечеру вернусь.

Подхватил ведро обеими руками, крепко прижал к груди и понес в село.

– Пешком?
– изумился Евграф Семеныч.

Костя не обернулся на возглас. На его рябом лице блуждала улыбка, в глазах теплилась мечта... Он взял напрямик, через овраги и бугры, и за всю дорогу ни разу не остановился, не сел на кочку перевести дыхание. Еще и полдень не настал, и можно было не торопиться. Да он и не торопился. Просто шагалось ему широко и вольно среди опустевших полей и холмов, которые навевали спокойные, светлые мысли своим осенним молчанием.

И он не замечал, что идет куда-то, что у него давно занемели руки и холодит от ветра в груди, что его одолевают нелепые и радостные мечтания.

В новом доме Арины не было. На крыльце топталась Климиха, в просторном, без рукавов, зипуне, заляпанном известкой.

– Белите, мамаш?
– осведомился Костя, опуская возле себя ведро с чинарою.

– Белю... А ты это что принес? Грушу?

– Чинару, - сказал Костя.

– А!
– Климиха разочарованно махнула рукой.
– С ей я орешков не дождусь. Ноги скорей вытяну, пока орешки вырастут.

– Ничего, мамаш!
– утешил ее Костя.
– Дождемся!

Я вам первых орехов нарву... Лопата есть?

Климиха отыскала среди накиданных вповалку досок лопату, кинула ее Косте.

– Где у вас палисадник будет?

– С улицы...

Костя знал, где намечается Аринина спальня, и обрадовался, что в палисадник выходит ее окно. Он выкопал яму напротив окна, бережно опустил в нее корень чинары. Климиха не утерпела, сошла с крыльца и поддержала деревце.

– Слышь, Костя, - сказала она, любовно следя за тем, как он засыпает яму.
– Ты мою Арину не проворонь.