Чинара

Подсвиров Иван Григорьевич

– Арин, Марея тебе покажет твою группу. Халата нового не нашел, бери старый.

– Неуютно у вас, - обронила Арина.
– Это не красный, а грязный уголок.

Федор густо полыхал сигаретой, поморщился на свет.

– Сойдет, мы тут люди свои. К культуре не приучены.

Марея прыснула в кулак, но тут же согнала с худого лица усмешку, приняла свое обычное печальное выражение.

В юности Федору нравилась Арина. Неуклюжий, валкий и тугодум, он пытался ухаживать за нею, даже балалайку однажды купил, чтобы научиться играть страдания. Но одолеть страдания не сумел, как ни бился, - медведь ему на ухо наступил. Бренчал, мучился, и Арина смеялась над ним. Осталась

с той поры на сердце у Федора рана - так, царапинка, комариный укус. Только в осенние ненастные дни, когда все вокруг до смерти надоедало Федору, он, бывало, ни с того ни с сего ссорился с женою, по нескольку суток жил на ферме. Сладко ныла и беспокоила его тогда рана - и он напевал песню собственного сочинения:

Эх, балалайка, балалайка,

Да, эх, трехструнная моя...

Вообще Федор был бы примерным семьянином, не водись за ним маленького греха: порой выпивал сверх меры. Бабы в хуторе так рассуждали: пить все пьют, но у Федора статья особая, он "Запорожца" купил себе.

А пьяница за рулем пострашнее волка в лесу. Федора уже наказывали за хмельную езду: штрафовали, талон кололи, даже с должности снять грозили. Все равно не остепенился, носится по вечерам на "Запорожце", людей пугает.

Когда же он трезвый, то строгий, рассудительный и всем видом показывает, что заведующий. Вот и при Арине напустил на себя важность. Ей это не понравилось.

– У вас, говорят, личная машина?
– спросила она с намерением уколоть его.

Федор сразу не догадался, к чему она клонит, и важно уточнил:

– "Запорожец" последней марки.

– А уверяете, что некультурные... Стыдно прибедняться, Федор Матвеевич.

Федор оттолкнулся от кожаной спинки дивана, встал - большой, грузный, с ножом в руке. Хотел в ответ свою шпильку пустить, чтоб потоньше была да поострее, но в висках у него ломило со вчерашнего, да и Арину обижать не хотелось. Перекинул нож с ладони на ладонь и вдруг отточенным взмахом ловко вогнал его в пол.

– Ступайте в коровник. Пора.

Марея отдала Арине свое оцинкованное широкое ведро, себе взяла поменьше, ловко перебросила дужку через локоть, и они пошли. На дворе посветлело. Тянуло сквозным, бодрящим холодком с горы. Коровник, с навесными деревянными воротами и шиферной крышей, на которой блестела роса, стоял неподалеку от дома. Возле него в белых халатах гомонили доярки, все пожилые.

Многих Арина еще издали узнавала в лицо. Она поздоровалась, женщины ответили вразнобой, с любопытством приглядываясь к ее ладной нездешней фигуре. Тетка Наташка, острая на язык, не стерпела:

– Арин, на свадьбу вырядилась? В новом костюме-то?

– Это старый, - просто сказала Арина.

– Ох, девка, у нас тут паркетов нету.

– Набедуешься с нами, набедуешься! Подалась бы хоть в трактористки... На курсы.

Полюбовались доярки на новенькую, посочувствовали ей, словно она и вовсе хуторской не была, и гурьбою шумно ввалились в коровник. Дохнуло теплым духом; коровы подняли головы, устремили на них умные, все понимающие глаза. Заластились женщины возле своих "любимых", мелькая между коровьих боков и весело звеня ведрами, - знакомая картина. Коровник был механизированный. Корма подавались по транспортеру, навоз тоже удалялся механическим способом. Арина читала про такие коровники в газетах, но видеть их самой не приходилось.

Пока она осваивалась с непривычной для себя обстановкой, были розданы комбикорма, и женщины приступили к дойке.

– Где мои?
– спросила Арина.

Марея провела ее мимо длинного ряда пеструшек, кивнула:

–

Твоя группа.

– Что-то многовато, - растерялась Арина.
– Я и не справлюсь. На доярку двенадцать коров приходится.

А тут все двадцать пять.

– Справишься, - отрезала Марея.
– У нас механическая дойка.

Марея усмехнулась одними тонкими губами, юркнула в станок к пеструхе, крайней в ряду. Приласкала ее, цокая языком и приговаривая: "Голуба моя, голуба", теплой водою из ведра обмыла соски, взяла доильный аппарат... Ловким движением руки, почти вслепую, соединила вакуумную трубку с резиновым шлангом и так же заученно приставила стаканы-присоски, которые, мягко фыркая и подрагивая, стали тянуть молоко. На другом конце помещения мерно гудел мотор доильной установки. И Марея, забыв о роли наставницы, засновала от одной коровы к другой. Подставляла и снимала стаканы, следила за тем, как наполняются бидоны, поставленные в несколько рядов возле распахнутых ворот. Резкая в движениях, Марея вмиг преобразилась. Осенние печальные глаза ее засветились, на худом вытянутом лице пробился румянец. Халат на ней кидался туда и сюда, как от ветра.

– Марей!
– крикнула Арина.
– А ты огневая! От кавалеров небось проходу нет?

– Работай, - сказала Марея.

Холодно и строго сказала, так что Арина устыдилась даже.

После дойки женщины собрались в красном уголке отдохнуть. Расселись кто на чем, ручьем потекла беседа.

На дворе трактор с тележкой остановился. Открылась дверца, и выкатилась из него, точно колобок из загнетки, Машутка. Бордовая шаль мелькнула под окном, шаги гулко раздались в пустом коридоре. Машутка открыла дверь и, заметив сидящую на диване Арину, сбивчиво залопотала:

– Аринушка! А мне говорят, ты уже тут. Здравствуй! А я навоз на поле вывожу и думаю: забегу к ней, посмотрю.

Пухлые щеки у Машутки, перемазанные маслом, делали ее лицо смешным. Все так и прыснули.

Арина сдержанно усмехнулась:

– Кто это тебя изукрасил?

– Что?

– Лицо, говорю, запачкала. Утрись.

Машутка пошарила в карманах своего просторного комбинезона, ища платок, но там не оказалось его. Тогда она вытерла щеки рукавом куртки, еще больше размазав грязь по лицу. Женщины так и покатились со смеху.

Арина протянула Машутке свой платок, надушенный, крахмально-свежий, с бисерной вышивкой по углам.

Приняв его, Машутка смутилась:

– Ой, да он такой беленький! Жалко и вытираться им.

– Утрись, - Арина подала ей и зеркальце.

– Надо же! Какая ты запасливая!
– Машутка умостилась на бидоне, пристроила впереди себя зеркальце.

Слюнявя платок, стала торопливо прихорашиваться.

– На тракторе научилась рулить, а вот за собой не следишь. Минус тебе.

– Что ль, на тракторе чепуриться? В пыли, в шуме...

А прибегу домой, опять дела: корову доить, детей кормить. Мало ли забот. Вот я купила себе модные туфли, так, думаешь, обуваю их? Нет, Аринушка... В сапогах шикую.

– Сама виновата, что безалаберно живешь, красотой не дорожишь. Трактор тут ни при чем.

– Аринушка, родненькая! Поживешь у нас и сама такой же будешь. Это мы в девках все прихорашивались.

Бабе не до того. Такая уж доля у нас, деревенских...

– Я и похлеще работы видела, - Арина пальцами перебирала на груди камушки.
– Серебристого хека на рыбзаводе потрошила, в путину было некогда и оглянуться. Лес рубила наравне с мужиками. Это тяжелее, чем на тракторе ездить. Но туфли у меня не пылились, да и руки не лопались от грязи. А почему? Всегда помнила, что я женщина.