Чинара
Шрифт:
Вдруг не пришла к нему и Арина, хотя обещалась прийти. Костя всю ночь ходил возле буртов в ожидании.
Ушел в сторожку, лишь когда понял, что ее уже не будет.
Кругом серело, тьма таяла... И все равно не спалось ему. Лежал на кровати, гадал про себя: что с нею?
В полдень женщины донесли, будто видели, как утром уходил от Арининой хаты Игнат Булгарин. Тайком, крадучись улепетывал...
И тогда Костя, весь во власти смутных предчувствий, вспомнил про лук: "Вот оно и случилось. Правду говорили тетки". Костю опять стала мучить навязчивая мысль - давний
Пойти к Арине он уже не мог. Никакая сила не заставила б его отважиться на этот шаг, он скорее бы умер, чем пошел: "Чему быть, то и свершится. Не пойду".
И все чаще его взгляд падал на стену, где висело ружье с двумя тугими курками. Оно, казалось, могло дать ему прекрасный выход из положения. Все больше он проникался к нему трепетным уважением, нахваливал его, трогая курки, и поглаживал желтовато-ореховый приклад... Цвет приклада вызывал в нем воспоминания о густо цветущем бирюшнике, он вздрагивал и почти явственно ощущал горьковато-душный запах бирюшника, а закрыв глаза, видел Арину - она шла за ним по кустарникам.
Густо тогда цвел бирюшник, вспоминал Костя. Пышными, крупными гроздьями... Будто желтым пожаром был охвачен весь косогор. К чему? Нет ли и тут какой приметы?
А на дворе мело. Свистел ветер, бился в окошки снег.
Женщины перестали приходить на работу. Зато Евграф Семеныч, несмотря на ненастье, забегал к нему чаще прежнего. Старик хотел своим присутствием скрасить одиночество Кости. Шапчонка на нем сидела глубоко, по самые брови. Уши у нее, заиндевевшие от мороза, были связаны у подбородка. Поднятый жесткий воротник пальто, высокий и зализанный у затылка, мешал Евграфу Семенычу свободно поворачивать голову. Из этого воротника он выглядывал пугливо - как птенец из гнезда, но отворачивать его не хотел.
В сторожке он снимал лишь задубевшие рукавицы, дул на белые пальцы и растирал их. Потом вместе с Костей чистил картошку либо переставлял банки на полках, непрерывно рассказывал о мелочах собственной жизни, о своих наблюдениях. Выскакивал иногда на холод оглядывать бурты, - так, больше для порядка, чем для дела.
Когда же Костя особенно глубоко задумывался и впадал в мрачное состояние, Евграф Семеныч терялся и, чего-то стесняясь, начинал философствовать:
– Женщины, Костя, дарят нам великую радость, но и приносят ужасные муки. Каждый мужчина, дерзнувший завоевать их любовь, должен быть готов и к их коварству. Крепись... Да!
– Евграф Семеныч, развивая мысль, входил в свою обычную роль, светлел лицом и уже сам верил тому, что говорил. Вспомни, как она жалела тебя!
– восклицал он, поднимая кверху палец. Вспомни, успокойся - и поблагодари ее. И прости... За луч счастья!
– Я ее не осуждаю, - Костя тер кулаком лоб, передергивал плечами. Себя казню.
– За что?
– Я недостоин ее любви. Я хуже Арины.
– Грешно за это казнить себя, - горячо возражал Евграф Семеныч. Гордись: и ты дарил ей радость. Познавшие любовь навек счастливы. Смотри на меня. Я вдовец, один как перст на свете. А счастлив: любили меня,
– Эх, Семеныч, - Костя мотал головой.
– Семеныч...
Укутанная в пуховую шаль, однажды вечером набрела на огонь сторожки Марея. Ветер выл на все звериные голоса, в воздухе беспорядочно сшибались снежинки.
Марея постучалась - раз и другой. Переступив заметенный снегом порог, с неудовольствием отметила про себя, что Костя не один: Евграф Семеныч горбился у плиты.
Марея, не здороваясь, сдернула с головы шаль.
– Позвольте спросить, как вас занесло сюда в столь поздний час? стараясь выражаться изысканно в обществе женщины, обернулся к ней Евграф Семеныч.
– Меня ветром прибило к вам.
– В голосе Марей прозвучали сердитые нотки. Она покосилась на угрюмо молчавшего Костю, сказала: - Вечно у тебя гости, даже чихнуть боязно.
– Извольте!
– Евграф Семеныч с готовностью вскочил на ноги.
– Если секреты у вас, я удалюсь.
– Побудьте, - сказал ему Костя.
– Вы не помешаете.
Марея поджала губы, опечаленно вздохнула. Черты ее худого лица, будто занемевшие на морозе, понемногу смягчались, приобретали живость. На щеках слабый румянец тлел.
– Отогреюсь у вас. Супу сварить?
– Спасибо. Мы уже вечеряли, - ответил Костя.
– Всегда я не вовремя. Ладно, сейчас побегу. А то как запуржит - не выберешься.
Марея расстегнула плюшевый жакет, поправила на себе крупно вязанную шерстяную кофту, подсела к плите. Приоткрыла железную дверцу, грустно и пристально глядела в гудящий огонь. Схваченная синеватым пламенем, коробилась и потрескивала березовая кора на чурках. Жар проваливался вниз сквозь колосники поддувала, ярко светясь из квадратного отверстия. Отблески его растекались на стене.
Марея встрепенулась, отодвинулась от плиты, из полосы устойчивого тепла:
– Пойду. Не буду надоедать вам.
– Побудьте еще, Марея Петровна, - просительно, однако не слишком настойчивым тоном сказал Евграф Семеныч.
– Нет уж, нагостевалась.
Костя облачился в тулуп, решив проводить ее до большака. Шли, прислушиваясь к ветру. Кусты шиповника вздрагивали и гнулись, позванивая обледенелыми ветками. Над буртами снег вскипал, свивался в жгуты.
Кювет у большака до краев занесло. Сама же дорога была черно-белесой, почти голой; дымные змейки остро, колюче вспыхивали над ней. Костя помог Марее перепрыгнуть через кювет и, придерживая рвущиеся в сторону полы тулупа, с болью, с участием спросил:
– Добежишь? А то останься у нас, переночуешь...
Вся на ветру, в длинной бьющейся юбке, в сапогах,
Марея обернулась на его голос:
– Говорила тебе: балуется она. Не верил. Теперь-то убедился?
– Иди, Марея... Знобит.
– Что все гонишь? Гони, а все одно меня когда-то покличешь.
– Марея потуже затянула концы шали и быстро зашагала по дороге.
– Ты - мой! крикнула издали.
"Мой, мой!.." - понеслось куда-то во мглу.
Костя заложил руки в нахолодавшие рукава тулупа и, не защищая лица от летящего снега, повернул назад...