Чинара
Шрифт:
– Глупый, - губы у Марей скривились.
– Попомни мое слово: распутница она. Северная, вербованная.
Костя повернулся к ней спиною, неуклюже заспешил прочь по желтым ромашкам. Марея как ужаленная бегом понеслась под гору. Длинный жгут ее волос выбился из-под платка, распустился за спиной. Костя почувствовал, что Марей нет уже близко, и пошел спокойнее. За поляной начинался лес, а дальше виднелась широкая проплешина горы. У скалы, под тремя соснами, прилепился овечий баз, огороженный березовыми жердями.
И летний чабанский
У балагана клубился синий дымок. Костя потянул воздух ноздрями, с удовольствием зажмурился: пахло вареной бараниной. Лотос заюлил у ног, стал выписывать круги перед ним.
– Эк разыгрался!
– тихо сказал Костя.
– Обед чует.
– И зашагал шире, немного досадуя, что опоздал:
Григорий сам овцу освежевал. Два волкодава кинулись к ним со злобным лаем, но узнали Костю и Лотоса, остановились и вяло повернули назад, к отаре.
На огне в черном котле варилось мясо. Григорий с сыном ворошили жар, кидали хворост. Поздоровавшись, Костя извинился за опоздание, разлегся у костра. Жара спадала, тучи набегали на солнце, по земле неслись быстрые тени.
– Помидоры подошли?
– спросил Григорий.
– Краснеют. Завтра собирать думают.
– А там кто-нибудь есть? В сторожке?
– Евграф Семеныч... Кошелку плетет.
– Передай ему: пускай вершу притащит. Тут по ручью в заливчиках форель объявился. Аж вода кипит от него. РТграет!
– Я ж тебе сачок связал. Попробуй сачком.
– Не возьмет. Заливы глубокие.
– По шейку!
– вставил русоголовый, в пестрой рубашке Коля и провел ладонью по горлу.
– Во как!..
Я проверял. А вода холодная-прехолодная.
– Я говорил тебе: не купаться!
– озлился Григорий.
– Простудишься и оглохнешь. От горной воды еще отец мой слух потерял. Купался, набрал ее в ухи. С того дня как вату ему запхнули.
Костя думал о Марее, о разговоре у ключа и слушал рассеянно. Да и говорил с Григорием без интереса, лишь бы заглушить жалость к Марее.
– А какой вершей ловить?
– Ниже заливчиков запруда, там и поставлю вершу.
Нагоню в нее фореля... Форель - рыба пугливая, побежит.
– Верно, - поддакнул Костя и посоветовал: - Утром шугани ее. Спросонья она глупая.
– Ага, - кивнул Григорий.
Вода в котле осердилась, пеной хлестнула через край.
Жар зашипел, стрельнул искрами. Григорий схватил деревянный половник, помешал им и, сняв пену, попробовал на вкус кусочек горячего мяса.
– Сварилось.
Коля юркнул в балаган, принес оттуда клеенку и расстелил на траве. Вынув из-за пояса кривой охотничий нож, Костя раскроил на части круглую буханку хлеба.
Григорий уже разливал дымящуюся жижу в голубые эмалированные чашки.
– Коля, сольцы и горчицы!
– закончив разливать, засуетился Григорий. Аи да обед у нас!
– потер узловатые темные руки, скинул мохнатую
Ели молча, обгрызая бараньи мослы и макая их в едкую, остро бьющую в нос горчицу. Деревянными ложками удобно черпать навар. Вкусна жижица на свежем воздухе, ее сразу и не выхлебать всю, больно сытна и навевает дремотную истому. Коля взял под мышку "Остров сокровищ" и во все лопатки дунул к отаре. Григория разморило, раскинулся он на траве и глядел не мигая в небо. Костя точил на оселке нож. Навел жало, осторожно потрогал пальцем, удовлетворенно хмыкнул: чуткое.
И сунул нож в черные, с мелкой бахромою, ножны.
– Спишь?
– толкнул Григория в бок.
Григорий лениво пошевелился:
– Не-е... думаю.
– А меня опять Марея допекает.
– Костя вздохнул.
– Перестрела в Черемуховой балке.
Григорий перевернулся на живот, подпер голову ладонями.
– Знобит ее одну.
– Я-то при чем?
Григорий помолчал. Сощуренные глаза его, в оправе морщинистых узелков, пристально следили за дотлевающими углями в пепле. Поелозил ногой по траве, зевнул.
– Марея баба хозяйственная. Дом у нее ломится от добра. Мужика б ей хорошего - расцвела б как роза. Ее бы приласкать, а ты пятишься.
– Зачем обижать Марею?
– Обижать нельзя. Приласкай.
– Чудной вы, дядь Гриш, - теребя бахрому на ножках, усмехнулся Костя. И не надоест вам толочь йоду 6 ступе... Когда не любят, ласки хуже пощечины.
– Жалко Марею.
– У нее одно на уме - замуж выйти. Пускай найдет кого-нибудь другого.
– А ты Арину возьмешь?
Костя передернул плечами:
– Не знаю...
– То-то! С Ариной скорей голову сломишь, чем свадьбу сыграешь. Хоть племянница моя, а душа не лежит к ней. Гордая. Надсмехается над всеми. Берегись ее... Я знаю. Это Евграф Семеныч воду мутит, подначивает тебя: "Арина - женщина-огонь!"
– Семеныч тут ни при чем. Не пойму я, что она вам сделала? За что вы ее не любите?
– Примчалась, взбаламутила всех, - будто и не расслышав упрека, продолжал Григорий.
– На ферме стала порядки свои наводить. Газет, журналов в красный уголок требует, мебель новую привезла. Пить мужикам запрещает...
– Разве ж это плохо?
– Да это на чей вкус, - уклончиво ответил Григорий.
– А после дойки в праздничное наряжаться - хорошо? Пава! Не клубы тут... Машутку из-за нее учил Рыжик. Слыхал?
– Не довелось.
– Ох и учил! Удумала и Машутка после работы нарядиться. Заглушила трактор, искупалась под душем и ну рябить в обнове перед механизаторами. Донесли Рыжику: мол, женушка на стане юбкой трясет. Угнул Рыжик голову, но виду не подал. А как Машутка нагулялась и воротилась домой, тут Рыжик и стал воспитывать ее.
– Григорий, довольный, рассмеялся.
– Потеха!.. С той поры Машутка серчает на Арину.