Чинара
Шрифт:
– Вечером загляни!
После его ухода на сердце у Федора стало как-то холодно и пусто, и он не мог понять, отчего это. Белье моталось и хлопало у лица, мельтешило перед глазами. Он съежился и медленно поднялся на веранду, почему-то в уме сосчитав ступеньки. Их было шесть. Стал на верхнюю, огляделся вокруг. Ветер пах бельем и снегом. Но воздух по-прежнему был чист, ни одной снежинки. Хотя Федор ощущал близкую возможность того, как они вечером усядутся вдвоем с Игнатом за стол, щедро уставленный едою и питьем, и начнут вслух вспоминать минувшее, все равно особой радости он не испытывал. Не было ее, и все.
Дня
– Отвык ото всех, к земле не тянет". И он всерьез страшился, почувствует ли прежнюю тягу к родным местам. Не случится этого - волей-неволей придется возвращаться обратно. Но куда? На шахту дорогу он себе заказал: "Не буду в забое горб гнуть"; какой-нибудь другой работы и в мыслях пока не мерещилось. "Нет уж, скука скукой, да лишь бы мозги варили.
Тут я человек свой, приноровлюсь. Вон груша и та на яблоне приживается. А я что, не сумею? Соки у меня из этой земли, как и у Федора... Дом отгрохаю, машину куплю. Еще поглядим, кто тут шире развернется".
С этими мыслями Игнат и в лесу бродил, вскинув за плечо вороненый отцовский дробовик. Охотиться всерьез не охотился - так, шлялся по овражкам и балкам, спасаясь от острого приступа одиночества. Но если что попадалось на глаза - сорока ли, дятел либо кобчик, - бил с лета, почти не целясь, и подрезал. Рука была хоть тяжелая, но твердая, глаз точный.
Однажды бесцельно кружил Игнат за яром. Вечер был серый, пасмурный. Вода в Уле рябила тускло. Сырой и промозглый туман лениво шевелился в кустах. Игнат выбрался из ольшаника на поляну, передохнул.
Вдруг до слуха донеслось легкое шуршание. По усохшему дну ручья, заваленному опавшими листьями, принюхиваясь к земле, под ветер на Игната бежала собака в золотистых подпалах на голове. "Костин Лотос!" - вспомнил Игнат рассказы Федора и вскинул дробовик.
За высверком пыхнул из дула синий дым, и разом с выстрелом в тишину оцепеневшего леса толкнулся затухающий предсмертный лай. В нем отозвалось собачье недоумение, скорбь. Лай оборвался, но Лотос еще полз в горячке на передних лапах, греб ими под себя листья и тихо, почти неслышно скулил, пытаясь поднять на убийцу глаза. Это ему не удалось: голова свесилась и упала. Тогда он в последний раз лизнул покрасневшим языком холодный песок, сжался в судорогах и затих, ткнувшись в камень.
Игнат повернулся к Лотосу спиной, закашлял от подступившего к горлу удушья, с треском вломился в ольшаник и кинулся к реке. Что-то сильно взволновало и встревожило его, будто он убил не собаку. И пока бежал, ощущение было такое, что кто-то невидимый строго наблюдает за ним и бежит следом, буравя взглядом затылок. У берега Игнат стал в беспокойстве озираться вокруг. Никого. Тишина... Только вода журчит по голышам.
Река обмелела, а на Игнате были резиновые сапоги.
Он ступил в воду и, поскальзываясь, направился к тому берегу, в плотный осиновый лес.
Выстрел с реки докатился до сторожки. Дзенькнула шибка в окне - Костя вздрогнул, прислушался. Его охватило какое-то смутное предчувствие. Он запер дверь и стал обходить бурты, поглядывая в сторону, откуда метнулось эхо. Еще не сознавая, почему он так близко принял к сердцу этот выстрел, Костя вспомнил о Лотосе и позвал его. Раз, другой, третий...
– Ло-отос!
– вне себя закричал Костя и рванулся по откосу яра на давно замершее эхо, которое теперь звучало лишь в его ушах.
– Ло-отос!
Одно чутье незримой нитью связывало Костю с Лотосом, оно и вывело его к мертвому ручью. И Костя сразу увидел Лотоса.
– За что?!
– пошевелил он сухими губами и рухнул на колени.
Лес не ответил.
С ветки ольхи сорвался пожухлый лист и, тихо прошуршав, упал Косте на плечо. Туман, набухая влагой, тяжелел, хлопьями застревал в кустах...
В середине октября выпал снег. Свежо побелело кругом, небо стало умиротворенно-ясным, вершины гор приблизились к хутору, как бы сократив вдвое расстояние; все извилины, ледники и острые каменные зубья выступили четче, рельефнее. Снег держался двое суток, затем растаял - и вершины отодвинулись в дымку... После оттепели задул ветер. Земля от него затвердела костью, трава на косогорах подернулась изморозью.
Все эти дни Игнат дома скучал. Несколько раз он уже видел Арину, но поговорить с нею не удавалось: то Костя был рядом, то сама Арина, будто чего испугавшись, долго не задерживалась, спешила куда-то. "Арин, что ты?
– досадовал на нее Игнат и почти умолял: - Подожди".
– "Потом, отмахивалась она.
– Не в Москве живем, свидимся".
Как-то вечером из окна Игнат выследил, когда Арина возвращалась с фермы домой, сунул в карман бутылку водки и, поддаваясь остро занывшему в груди волнению, выскочил из дома. Догнал Арину, примерился к ее бойкому шагу и минуты две шел почти не дыша, пока она не оглянулась.
– Арин, и я с тобой. Ладно?
– просительно и в то же время настойчиво прогудел Игнат.
Арина шла и не знала, как ей быть. Пробудившийся интерес к Игнату, к его собранной, стройной фигуре и смуглому лицу, на котором выделялись угольки глаз, боролся в ней с мыслью о Косте. "Зачем он бежит за мной?" лихорадочно спрашивала она себя и, не находя ответа, еще больше терялась.
И. тут ее как осенило: она догадалась о причине своей растерянности. Ее волновал не столько теперешний Игнат, сколько тот, которого она знала давным-давно, еще девчонкой. Все эти дни, как он приехал в Сторожевой, Арина безотчетно хотела встретиться с ним и все же избегала этой встречи, страшась недоброй перемены в нем, которая могла бы лишить ее дорогих воспоминаний о первой любви.
– Ну, Арин?
– Игнат опередил ее, шутя развел свои сильные руки.
– Долго нам в прятки играть? Постой, поговорим.
– С Федором не наговорился?
– Федор, Федор... Он меня не поймет. Вот ты другое дело!
Она рассеянно отворила калитку во двор, Игнат проскочил первым. Матери дома не было: на двери хаты висел замок... "Ушла дом сторожить, - думала Арина, поворачивая ключ в замке.
– Ей теперь в хате не спится".
– Поговорим, а то скучно, - гудел за спиною Игнат, путая и будоража ее мысли.