Чинара
Шрифт:
– Жалко...
– Чего жалко?
– Хутор.
– Что поделаешь, Арина Филипповна!
– Сергей Иванович, будто виноватый, глядел куда-то мимо нее.
– Тут знаете какие страсти кипели, пока люди согласились на переселение. И мне хутор дорог: память о предках, их могилы. Тяжело... И все же нужно смотреть в будущее.
– Без сердца и впереди ничего не увидишь.
Сергей Иванович не нашелся что ответить на ее слова, с некоторым смущением сказал:
– Время, Арина Филипповна, нам диктует. Оно наш высший судья.
– А я думала: построюсь в Сторожевом, по-новому жить стану.
–
– Надоело в квартирах. Стандарт, одно не отличишь от другого... Вы уж извините, Сергей Иванович, но мне самой хочется дом построить. Пусть маленький, но такой, как я хочу. Можно?
Сергей Иванович окинул Арину понимающим взглядом проницательных глаз, привычно постучал карандашом.
– Думаю, разрешат, если хорошенько попросить.
Я поговорю с председателем сельсовета. А начнете строиться, почаще обращайтесь в правление. Не стесняйтесь.
Колхоз у нас не из бедных, поможем, чем нужно.
– Спасибо, - поднимаясь, поблагодарила его Арина.
Она взялась за дверную ручку, чтобы уйти, но в последнюю минуту вспомнила о Супруне и обернулась к председателю:
– Сергей Иванович, а вы случайно не знаете Прокофия Прокофьевича Супруна?
– Бывшего бригадира? Чем это он вас заинтересовал?
– Так... По старой памяти вспомнила.
– На пенсии Прокофий Прокофьевич. Старик уже, а на вид еще бодрый... Сергей Иванович помолчал как бы в неловком затруднении и уже решительнее добавил: - Мне Прокофий Прокофьевич родной дядя. Но честно признаться, его я недолюбливаю: уж больно о себе печется. И то ему дай, и это. При всяком случае на родственные отношения намекает. А у меня родственников полколхоза, так что ж, я поважать их должен?!.. Откажешь, сейчас же ломится в амбицию: я, мол, горбом колхоз создавал, я фигура заслуженная! С законами, как с пугалом, носится, дерет глотку за каждый пуд муки, а у самого потолок гнется от старой пшеницы. Нет уж, Арина Филипповна, такие заслуженные люди не по нутру мне. Душа к ним не лежит.
– Спасибо!
– в порыве доброго и глубокого чувства произнесла Арина и опустила глаза, боясь, что не выдержит и заголосит при Сергее Ивановиче. Усилием воли она сдержала себя.
– За что вы благодарите меня?
– не понял он.
– За все... за все!
– дрогнувшим голосом ответила Арина, быстро вышла из кабинета и сбежала вниз по лестнице.
День солнечный, ветреный. Дуло прямо в лицо. И шла она с глазами, полными слез, и не стеснялась прохожихслезы и от ветра выступают. У Арины начиналась новая жизнь в колхозе, которая, похоже, могла быть продолжением прежней ее жизни. А внутри, в пространстве разорванной цепи, остались, навсегда померкнув, лучшие годы ее молодости. И было грустно, горько думать о них Успокоившись на крепком весеннем ветру, нагулявшись до боли в ногах по сельским улицам, Арина сходила в кино на комедию "Максим Перепелица", насмеялась там со всеми вдоволь, а к вечеру, накупив снеди в продовольственном магазине, отправилась обратно домой.
Уже в сумерках миновала овраг, резво, как в юности, взбежала на одинокий холм на лугу - и взору ее открылся хутор в пологой седловине. Прокалывали зыбкую тьму редкие, дрожащие огоньки, у магазина колыхался столб света от фонаря, раскачиваемого
А что будет с кладбищем, где похоронен ее израненный на войне отец, где мирно спят под сиреневыми кустами Аринины дед и бабка? Спят и не подозревают, что от них уйдут потомки и все реже, реже станут они навещать могилы, пока в следующих поколениях вовсе не выветрится память о них... Пожалуй, выветрится, сровняется с землею и само кладбище - и превратится в поле.
Теперь уже ничем не помочь хутору. Поздно. "Много нас таких - не пожалели его, бросили", - думала Арина, шагая навстречу огням. И опять, как дурное наваждение, подступила к ней мысль о Супруне, а следом почти явственно возникли вкрадчивые слова: "Куда спешишь, Ирка? Побудь... поговорим". Она вздрогнула и невольно оглянулась.
Утро Арины началось на ферме. Чтобы не опоздать на дойку, она попросила у Машутки будильник, поставила его у изголовья кровати. Ровно в четыре резко, металлически затрезвонило. Арина проснулась, отчего-то засмеялась и нажала синюю кнопку, - будильник, сердито вздрогнув, угомонился. Она надела удобный суконный костюм, сунула ноги в легкие сапоги и, взяв маленький чемоданчик с выходной одеждой, духами, помадой и круглым зеркальцем, тихонько толкнула дверь в сени.
– Пошла?
– спросонья отозвалась мать с печи.
– Ага, - радостно откликнулась Арина.
– Перекусила б чего-нибудь. Рано еще, успеешь.
– Побегу. Марея там небось уже выглядывает.
Ферма смутно белела под горою, до нее рукой подать.
И чем ближе подходила Арина к ней в чуткой рассветной тишине весеннего поля, тем сильнее охватывало ее волнение, будто превратилась она в ту шуструю и бойкую девчонку с двумя косицами за плечами, которая вместе с матерью бегала на дойку. Таким необыкновенным, радостно-знакомым было оно.
У дома с крутыми каменными порожками ее ждала Марея, в темном длинном халате, с ведром в руке. Марея молча кивнула ей и вошла в дом. По всему коридору необычно ярко, по-утреннему сияли электрические лампочки. На полу было натоптано, грязно, валялись окурки.
В другом конце коридора громко спорили о чем-то мужчины - видно, скотники. Марея оглянулась - как бы удостовериться, идет ли за нею Арина, и открыла дверь в третью от порога комнату.
– Красный уголок, - сказала Марея.
Рваные плакаты на стенах призывали увеличивать удои и сдавать молоко повышенной жирности. Стол был накрыт бордовой пыльной, прожженной цигарками скатертью, на ней - черные костяшки домино с белыми пятнышками, шахматная доска, залитая чернилами. В одном углу поблескивали бидоны и пустые бутылки из-под "столичной", в другом валялись ведра, лопаты, металлические щетки. На диване у окна сидел заведующий - Федор Кусачкин, в помятом бостоновом костюме, и курил, строгая охотничьим ножом палку. Арина поздоровалась с ним, Федор, продолжая строгать, важно сказал: