Бремя страстей

Джексон Лайза

Фрэнк был хорошим человеком, добросо­вестным работником, кротким как ягненок, по­ка не выпивал. Рекс Бьюкенен был совсем дру­гой. Сильный человек, удачливый предприни­матель. Он никогда не переставал обожать свою холодную жену. Им с Санни не суждено быть вместе; она замужем за человеком, кото­рый не верит в возможность развода, и он женат на женщине, которую идеализировал. Он не переставал надеяться, что придет день, когда Лукреция простит его, но Санни знала, что этому не суждено сбыться.

Вначале она отгоняла от себя недостойные мысли, боясь даже думать о своих постыдных

влечениях. Но постепенно стала прислуши­ваться к шуму машин на дороге, чувствуя, как сильно бьется ее сердце при знакомом стуке в дверь.

Будучи не в состоянии объяснить своей тяги к Рексу, Санни перестала сопротивляться ей. В снах она постоянно видела лицо Рекса; от­даваясь Фрэнку, она воображала, что это Рекс прижимает ее тело к своему. Стыд мучил ее, но она ничего не могла поделать с собой. Она слепо верила в предначертания судьбы и счита­ла, что ход событий, раз запущенный, изме­нить невозможно.

Поэтому, когда он впервые поцеловал ее в жалком, маленьком трейлере, она ответила на его поцелуй, а когда он нежно потянул ее на диванчик, она с готовностью подогнула коле­ни. Их связь была неистовой, лишенной всякой нежности. Он как жадный зверь набрасывался на нее, тяжело дыша, судорожно сжимая в объ­ятиях ее тело.

Она понимала, что совершает ошибку, понимала, что рискует всем, становясь любов­ницей самого богатого и влиятельного челове­ка в округе, но пути к отступлению уже не существовало.

Его посещения стали регулярными, он пы­тался покупать ей подарки — золотое колье, бирюзовый браслет, шелковое платье, которые она не хотела принимать. Даже цветы, кото­рые Рекс преподносил ей, приходилось убирать перед приходом Фрэнка с работы. Поэтому она носила его украшения, лишь когда Рекс был с ней; позволяла аромату цветов напол­нять комнату только тогда, когда они остава­лись вдвоем, разрешала ему застегивать на ее спине пуговицы роскошного платья, когда это­го никто не мог видеть, ибо, уходя от нее, все принесенное он уносил с собой.

Она знала, что Рекс не любит ее. Едва коснувшись его, она сразу чувствовала, что он хочет ее, что он изголодался по ней, что благо­дарен ей за ласки, которые она дарит ему, но что он не любит ее так, как свою обожаемую Лукрецию. Она понимала это и не хотела опус­каться до уровня платной наложницы. Санни любила его, ей было хорошо с ним в постели, но она знала, что отпустит его, как только он пресытится ею.

И все же боль Санни от того, что после смерти Лукреции Рекс женился на Дене Мил­лер, казалось, не утихнет никогда. К тому вре­мени она уже оказалась одинокой — Фрэнк ушел от нее. Но Рекс взял себе другую женщи­ну. Никогда еще она не чувствовала себя столь оскорбленной…

И вот теперь, спустя тридцать с лишним лет, она сидела и тупо смотрела на стену своей комнаты в частной психиатрической клинике, куда Чейз счел необходимым поместить ее. Уютная и просторная, выдержанная в светлых веселых тонах, эта комната с книжными пол­ками, широкой удобной кроватью, обеденным столом и цветным телевизором была намного комфортабельнее, чем старый ржавый фургон, одиноко стоящий на берегу реки Бродячей со­баки на окраине Просперити. Но то был ее дом. А эта комната никогда им не станет…

Раскрытое

настежь окно выходило в сад. Легкий ветерок доносил запах роз, проникая сквозь ажурные стальные решетки, которым пытались придать вид украшения, но которые были поставлены с совершенно конкретной це­лью.

Каждое утро в течение нескольких прошед­ших недель она выглядывала в окно и смот­рела вдаль, за подстриженные газоны, за под­вязанные родедендроны и дубовую рощицу на высокой сетчатый забор, предчувствуя беду. Наблюдая за солнцем, поднимавшимся из-за гребня гор с востока, она видела, как его пер­вые лучи золотом горели на капельках утрен­ней росы, и чувствовала, как холод, смертель­ный холод расползается по ее спине. Она созер­цала в своем воображении картины пожара, который разрушил лесопилку, но образы пла­мени и смерти были искаженными, будто мер­цающие волны жара и черный дым специально туманили ее разум.

Она опять задрожала, и ей захотелось бе­жать. Она не так уж сильно повредилась умом, как ей говорили; правда, ее видения стали бо­лее конкретными и жестокими, более частыми, но в спокойные минуты она сознавала, кто она и почему оказалась здесь.

Предательство Чейза разъедало ей душу подобно медленно действующему яду. Она всегда верила ему, во всем полагалась на него, а он!.. Санни становилась обузой для него по мере того, как он все больше вовлекался в бизнес Бьюкенена. Он стал реже навещать ее и порой отводил глаза, потому что заранее замышлял ее заточение в клинику. Чейз стал стесняться ее, видимо, ему было неприятно объяснять окружающим, что эта безумная женщина, живущая в ржавом фургоне, его мать. Рекс давно забыл ее. Бриг исчез. Чейз тяготился ею. И Санни решила, что пришло ее время покинуть эту землю.

Всякий раз, разглядывая шрамы на своих запястьях, белеющие на ее темной коже, она усмехалась. Санни носила эти шрамы как ме­дали, полученные на войне, войне, которую ей суждено вести до своего смертного часа.

Но она не могла вести свои сражения от­сюда. Надо найти способ выбраться из этого места! Санни давно мечтала о бегстве, но толь­ко прошлой ночью у нее возникло предчув­ствие. Бросив быстрый взгляд в окно, она хит­ро улыбнулась. Ничего, она еще поборется со всеми ими. Это лишь вопрос времени.

— Я полагаю, что тебя может заинтересо­вать это… — Гонсалес небрежно бросил на стол Т. Джона обуглившийся бумажник.

Т. Джон отставил в сторону чашку кофе и схватил кусок обгорелой кожи. Ему не нужно было спрашивать, кому мог принадлежать этот бумажник. Но он спросил:

— Джона Доу?

— Возможно. — Гонсалес выдавил из себя колкую улыбку, а затем подошел к окну и по­глядел на автостоянку, где загорали на солнце легковые машины, грузовички и мотоциклы.

— И что из того? — Уилсон раскрыл остат­ки бумажника и стал просматривать обгорев­шие банкноты — по большей части сотенные. Свыше пятнадцати тысяч долларов и то, что когда-то являлось водительским удостоверени­ем, а теперь представляло собой обгоревший уголок документа. — Из какого же это штата? Из Аляски?