Браслет императрицы

Александрова Наталья Николаевна

Рукавицын не шелохнулся.

Надежда обошла его, опустилась на стул по другую сторону столика, положила на стол сумку и перчатки и продолжила:

– Должна признаться, Владимир, что я не такая уж горячая поклонница вашего творчества. Мне пришлось так сказать, чтобы встретиться с вами за пределами офиса. Больше того – я не собираюсь приглашать вас на свой домашний праздник. Честно говоря, у меня и праздника-то никакого не намечается…

Рукавицын по-прежнему молчал.

Надежда подумала, что это не очень-то вежливо, и подняла глаза на актера.

На

их столике, как и на большинстве других, горела свеча, и ее колеблющийся свет не столько освещал лицо незадачливого актера, сколько укрывал его живой игрой светотени. Рукавицын как-то безвольно откинулся на спинку стула, уронив руки на стол. В его широко открытых глазах отражалось пламя свечи, придавая лицу актера загадочное и мечтательное выражение.

Впрочем, смотрел он не на Надежду, а словно сквозь нее или на что-то, расположенное у нее за спиной.

– Думаю, вы узнали меня, – продолжила Надежда. – Мы с вами встречались на дне рождения моей подруги Нины. Там вы назвались Константином и представились старым другом Нининого мужа Георгия. Честно говоря, именно о Георгии я хотела с вами поговорить…

Рукавицын не шелохнулся, и на лице его не дрогнул ни один мускул. Он все так же печально и загадочно смотрел сквозь Надежду, и это начало ее нервировать.

– Ну, я понимаю, что выманила вас на эту встречу обманом, но согласитесь – вы тоже поступили тогда не совсем честно! Я-то ладно, я посторонний человек, но бедная Нина приняла ваши рассказы за чистую монету…

Актер никак не реагировал на ее слова.

– Да что с вами такое! – раздраженно воскликнула Надежда и порывисто схватила Рукавицына за руку.

И тут же отдернула руку.

Рука актера была холодная и какая-то неживая. А голова его от толчка завалилась на плечо и застыла в каком-то неестественном положении.

– Что… что с вами такое… – забормотала Надежда, перегибаясь через стол и вглядываясь в лицо короля эпизода.

В глубине души она уже поняла, что с ним, – но не хотела или не могла признать этот очевидный факт. Но с каждой секундой очевидность эта становилась все непреложнее: Владимир Рукавицын был мертв.

Об этом говорила и его неестественно запрокинутая голова, и пустой, безжизненный взгляд (сейчас он уже не казался загадочным и мечтательным), и холодные, безвольно упавшие на стол руки.

– Надо вызвать врача… – забормотала Надежда, медленно поднимаясь из-за стола.

Но она уже понимала, что никакой врач Рукавицыну не поможет, что смерть неизлечима.

И еще… еще каким-то неизвестным науке шестым чувством Надежда поняла, что актер Рукавицын не стал жертвой внезапного инфаркта или инсульта. Она поняла, что он убит.

А в следующую секунду ее страшная догадка подтвердилась: Надежда Николаевна увидела на шее актера, чуть ниже левого уха, небольшую треугольную ранку, из которой выступила всего лишь капля темной, почти черной крови.

Ранка была совсем небольшая – но вполне достаточная для того, чтобы через нее вытекла неизвестная современной науке субстанция – жизнь немолодого и невезучего

актера. Да уж, такого конца никому не пожелаешь…

И тут Надежда поступила трусливо и даже, можно сказать, скверно: не отрывая взгляда от неживых пустых глаз, она сгребла в раскрытую сумку перчатки со стола, тихонько обошла этот стол и быстрым шагом покинула кафе, к счастью, не столкнувшись по дороге ни с официантами, ни с посетителями.

Она трусливо сбежала из кафе, потому что представила, как ее увезут в полицию, в лучшем случае в качестве свидетеля, а то и подозреваемой, как ее станут допрашивать… даже если все обойдется благополучно, все станет известно мужу, и он ей такое выскажет – страшно подумать!

Никто не пытался ее остановить, никто не кричал ей вслед: «Стойте! Задержите ее!»

Надежда быстро шла по улице и пыталась привести в порядок свои расползающиеся мысли.

Актера Рукавицына только что убили.

Убили перед тем, как он должен был с ней встретиться. Может быть, его именно потому и убили, что она хотела с ним поговорить?

«Да нет, ерунда, при чем тут я? – внушала себе Надежда. – Для этого могло быть множество других причин! Рукавицын производил впечатление неблагополучного человека, наверняка он пил, а может быть, играл… может быть, он проиграл большие деньги, и его из-за этого убили… такое случается сплошь да рядом… Явно подозрительный тип, эти его глазки бегающие…»

Но Надежда понимала, что это – отговорки, которыми она пытается себя успокоить. Понимала, что Рукавицына убили из-за нее. Убили, чтобы помешать их разговору. Стало быть, он что-то знал и мог Надежде сообщить. Не за так, конечно, за деньги… Вот его и убили.

Но если так… если так, то убийца вполне мог находиться в кафе и видеть Надежду. И тогда… тогда он идет за ней по пятам, чтобы тоже убить…

Осознав эту мысль, Надежда почувствовала, как ее захлестывает волна черного ужаса. Захотелось бежать, не разбирая дороги, крича о помощи. Усилием воли Надежда взяла себя в руки. Она сжала зубы и вроде бы случайно оглянулась. Никто не гнался за ней с ножом, никто не целился в нее из огромного пистолета.

Улица была пустынна – день, рабочее время. Вдалеке тащился работяга в заляпанном комбинезоне, с ведром краски, еще женщина с коляской. Ближе всего был грязный, заросший до глаз бомж. Ну, этот не убийца, его к кафе на пушечный выстрел не подпустят!

На углу остановилась маршрутка, выпуская женщину с ребенком. Надежда замахала руками и рванулась к маршрутке, как будто это был ее последний шанс.

Проехав несколько кварталов и восстановив дыхание, Надежда огляделась и поняла, что маршрутка – не та, что она едет в другую сторону. Приближалась станция метро, но Надежда решила, что в метро не поедет, чтобы неизвестный убийца не столкнул ее под колеса поезда.

Проехав еще немного, она вышла и села в троллейбус, который увез ее еще дальше. В результате всех поездок Надежда вернулась домой только через два часа, с головной болью, оттоптанными ногами и оторванной пуговицей.