Без взаимности
Шрифт:
— Что? Но почему?
— Потому что тебе нужно уйти, — сбросив мою руку, он заканчивает с пуговицами. Жест агрессивный и злой; мне становится больно дышать.
— Но… я…
Поправив мне, как ребенку, воротник, Томас смотрит мне в глаза.
— Для секса тебе стоит поискать кого-нибудь еще. А сюда не возвращайся. Мы не друзья. Между нами вообще ничего нет. Ты поняла меня?
Я молчу. Способность формулировать и произносить слова куда-то исчезла. Томас злится — как и его дергающийся мускул на челюсти.
—
— Д-да.
Холодный и неприступный, с глубоким вздохом Томас отходит от меня.
— Пойдем.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Какого черта все пошло наперекосяк?
Я думала…
М-да, и о чем же я думала? Что он со мной переспит? Что Томас решится на грех прелюбодеяния, поскольку его боль станет совершенно невыносимой?
Но ведь не все такие же, как я. Не все эгоистичные, импульсивные и такие же идиоты.
Всхлипнув, я издаю стон и закрываю лицо руками, хотя лежу сейчас одна в своей ванне.
Час назад, не говоря ни слова, Томас высадил меня у дома. Вся поездка заняла минут пять, а из окна его машины кампус выглядел еще более неприступным, темным и безлюдным. Не дождавшись, когда машина полностью остановится, я выскочила из нее и побежала в свою башню. А сейчас пытаюсь утопить свое смущение, чувство вины и злость в пустой холодной ванне.
Между нами вообще ничего нет.
Но если он не хотел меня, тогда зачем сделал так, что я кончила? Зачем опустился передо мной на колени и целовал между ног, до тех пор пока я не содрогнулась в его объятиях, после чего выставил за дверь?
Моя тату горит огнем. Что за безумие — сделать нечто подобное ради мужчины, который тебе даже не бойфренд? Пожалуй, Томас самый сбивающий с толку мужчина на свете — не то чтобы у меня есть опыт. Меня оберегала любовь к Калебу.
Скользнув вниз, я ложусь на бок в позу эмбриона, прижав колени к груди. В метаниях между желанием расплакаться и позволить себе ярость проходит ночь. Утром просыпаюсь от грохота и выбегаю из ванной и из своей комнаты посмотреть, в чем дело.
— Я не на их стороне! Да что с тобой такое? — кричит Дилан, качая головой.
— Даже обсуждать это не хочу. Просто уходи, пожалуйста, — с напряженным выражением лица отвечает ему Эмма и открывает входную дверь.
Дилан проводит рукой по лицу и вздыхает.
— Ладно. Как хочешь. Но ты ведешь себя неразумно, — говорит он и быстрыми шагами выходит из квартиры.
Кажется, уже можно заговорить.
— Привет, что… Что происходит?
Какое-то время Эмма молча смотрит в одну точку. А потом закрывает дверь и медленно поворачивается ко мне.
— Мы тебя
Я сажусь рядом.
— Да нет, все в порядке. Расскажи мне, в чем дело.
— Ничего. Ерунда.
— Не ерунда, если рано утром ты из-за этого прогнала Дилана.
Когда Эмма ко мне поворачивается, она кипит от злости.
— Он идиот, вот в чем дело.
— Допустим. И в чем именно он идиот? — я понимаю, что примерно так и выглядит нормальная жизнь: когда ты ссоришься со своим парнем, выгоняешь его, а потом обзываешь его по-всякому, изливая душу подруге.
Так живут нормальные люди. Мне тоже хочется иметь такие нормальные проблемы. Они намного лучше, чем мои.
— Насчет весенних каникул, — отвечает Эмма. — Мама зовет меня домой. Я не хочу, но Дилан уговаривает, чтобы мы поехали вместе. Хочет, чтобы я наладила отношения с мамой и все такое.
— А почему это плохо?
Вздохнув, Эмма внимательно на меня смотрит. Я еще никогда не видела ее такой серьезной и спокойной. Это немного пугает.
— Моя мама… Она не очень хороший человек. Она мне не нравится, и это никогда не изменится.
Мое сердце тревожно сжимается. Так вот, значит, почему она никогда не говорит о своих родителях? Я тут же вспоминаю тот телефонный разговор с матерью, когда Эмма только-только переехала ко мне и после которого ее успокаивал Дилан. С тех пор я ни разу не слышала, чтобы она общалась с кем-то из родных.
— Она… что-то сделала с тобой? — с осторожностью спрашиваю я.
— Не со мной. С папой, — глубоко вздохнув, Эмма отворачивается от меня и смотрит в стену. — Она изменяла ему, а он об этом и понятия не имел, — мне становится нечем дышать, и я едва не падаю, а тем временем она продолжает: — Узнал он совершенно случайно и был просто убит горем. Не понимаю, как можно было поступить таким образом с человеком, с которым ты собралась провести остаток жизни.
У меня пересохло в горле, поэтому говорить очень трудно, но все же мне удается пробормотать:
— М-мне очень жаль.
Покачав головой, Эмма продолжает, будто не слыша меня.
— Она разрушила нашу семью. Отец потерял работу, потому что не смог справиться с этой бедой. Потом они еще несколько месяцев ругались по поводу опеки надо мной. Поскольку я тогда была несовершеннолетней, права голоса не имела, и мама выиграла дело, потому что папа оказался «недостаточно стабильным», чтобы заботиться обо мне. А потом она вышла замуж за мужчину, с которым изменяла. И когда мне исполнилось восемнадцать, я приняла решение, что больше никогда не переступлю порог ее дома, — когда она поворачивается ко мне, ее глаза блестят от слез. — И после отъезда больше не возвращалась. Ненавижу ее и то, что она сделала с нами.