Без взаимности
Шрифт:
Крепко обхватив Томаса руками, я ощущаю его подрагивающие мускулы. Такое чувство, будто это сейсмические волны, а под моими прикосновениями назревает землетрясение.
— Я хочу, чтобы мне было больно, потому что хочу, чтобы этот раз стал моим первым, — глядя ему в глаза, говорю я.
Охваченный моей внутренней теснотой, его член с силой пульсирует, и по прерывистому вздоху Томаса я понимаю, что он принял решение.
— Положи руки мне на спину, — хрипло говорит он. — Если станет невыносимо, можешь оцарапать. Я не буду спешить, но не могу… — сделав усилие
— Хорошо, — киваю я и делаю, как велит Томас, после чего опускаю ноги, чтобы он мог двигаться.
Закрыв глаза, я готовлюсь к его толчку и к обжигающей боли, но ничего из этого не происходит. Я чувствую мягкое прикосновение к клитору. Ахнув, открываю глаза и смотрю на него. Томас опирается на один локоть, а вторая его рука нырнула между нашими телами. От очередного поглаживания большим пальцем я прикусываю губу, чтобы держать свои похотливые стоны под контролем.
Томас не улыбается, но суровое выражение его лица немного ослабевает. Словно завороженная, я не могу отвести от него глаз. А его пальцы и в самом деле творят магию.
— Нравится так? — спрашивает он.
Сглотнув, я издаю протяжный стон:
— Да…
— Именно такой я тебя и рисовал в своем воображении, — еле слышно говорит Томас. — Лежащей подо мной, голой и отчаянно меня жаждущей. Как ты стонешь от моих прикосновений, хотя я сказал тебе вести себя потише. А вести себя потише я тебе сказал потому, что хочу услышать кое-что еще, — он ускоряет ласку, и я содрогаюсь всем телом, а потом начинает медленно и осторожно двигаться, словно напоминая мне, что он по-прежнему внутри.
— Ты знаешь, что именно я хочу услышать от тебя, Лейла? — давление на клитор усиливается, и сдержать стон я уже не в состоянии.
— Томас… Боже мой.
— Тс-с. Скажи, ты знаешь? — когда я качаю головой, он уточняет: — Я про стихотворение, которые ты написала для меня.
Его палец кружит не переставая, наполняя меня удовольствием, и я забываю смутиться от упоминания моего стихотворения. Томас делает меня жадной, и хотя по-прежнему больно, я начинаю двигаться. Прогибаюсь в пояснице, и от этого движения его член погружается глубже.
Тихо выругавшись, Томас изо всех сил старается оставаться недвижным, от чего напрягаются сухожилия на его шее.
— Господи, ну ты и хулиганка. Постоянно меня дразнишь.
Сквозь стон мне удается проговорить:
— Как именно я тебя дразню?
— Когда смотришь на меня так, будто ждешь, что я тебя поцелую. Когда преследуешь меня повсюду. Когда соглашаешься на все, что я готов тебе дать, не жалуясь и не идя на попятную. Напрашиваешься. Бросаешь мне вызов и умоляешь сделать с тобой все самое плохое, что только приходит на ум.
Я мотаю головой из стороны в сторону, словно ошалелая, сумасшедшая и опьяненная им.
— Разве не поэтому ты пришла ко мне сегодня? Разве не поэтому продолжаешь приходить снова и снова? Ты захотела, чтобы я набросился на тебя и сделал больно, как будто
— Да-а-а, — протяжно произношу я. — Именно это я и хочу.
Между ног стало невероятно мокро, и внезапно мы начинаемся синхронно двигаться. Его удары неспешны и почти ленивы; я ощущаю их где-то глубоко в животе.
С каждым его выпадом мое желание усиливается, и я забываю о неприятных ощущениях. Обхватываю ногами Томаса за талию и притягиваю его к себе ближе. Он ускоряет толчки и в итоге вколачивается в меня, издавая сиплые стоны, словно одержимый.
— О боже. О боже. О боже, — всхлипываю я с каждым ударом его бедер и чувствуя, как яйца шлепаются о мои ягодицы.
Не говоря больше ни слова, Томас впивается взглядом в мое лицо и подпрыгивающую грудь. Он словно демон, питающийся моими стонами, удовольствием и нетерпением. Мое отчаянное желание только подстегивает его, когда я подаюсь бедрами навстречу каждому его движению.
Я не свожу взгляд с него, нависшего надо мной, с его сокращающихся мышц живота и бедер, с его покрасневшей и покрытой потом кожи. Такое ощущение, будто горевший внутри него огонь выбрался на поверхность. И пылает, создавая красноватый оттенок на коже, который подчеркнут желтым светом лампы.
От этого зрелища у меня между ног стекает струйка удовольствия. Мне нравится думать, будто это моя девственная кровь, а не сливочное возбуждение.
Когда я со стоном немного меняю позу, угол его толчков тоже меняется. Головка члена попадает прямо в какое-то невидимое место внутри, и, начиная от кончиков пальцев ног, на меня накатывает волна дрожи. Она разливается по бедрам, и я понимаю, что сейчас кончу. Мне хочется сказать об этом Томасу, но слова словно застряли в горле. Впрочем, это не имеет значения, потому что предупреждать его нет нужды. В ответ на мой оргазм он сдавленно стонет.
Поджав пальцы ног, я ощущаю напряжение мышц всего тела. А внутренние мускулы с силой сжимаются и разжимаются.
Опустив голову мне на плечо, Томас ускоряется. Его толчки становятся хаотичными и безумными; сбивчивыми рывками он настигает собственное удовольствие, а затем замирает. Откинув голову, выгибается назад.
Сомневаюсь, что когда-либо видела зрелище прекрасней, нежели Томас, растворившийся в удовольствии. И никогда не слышала звука мелодичней, чем его животные хриплые стоны. Медленными движениями бедер он выжимает из себя все до последней капли, и мне жаль, что из-за презерватива я не могу почувствовать его сперму внутри.
Мои бедра подрагивают в унисон пульсации его члена, и я обнимаю его за шею, не желая выпускать его из своего горячего плена.
Какое-то время мы дышим синхронно — выдох и вдох, выдох и вдох, — словно наше сбивчивое дыхание сейчас тоже занимается сексом, в то время как тела замерли. Мысль странно поэтическая и совершенно нереальная, но приятная.
Затем Томас приподнимается и покидает мое тело. Снимает презерватив и заворачивает его в салфетку — чтобы спрятать? — которую бросает в мусорную корзину. Потом хватает джинсы и одевается.