Без взаимности
Шрифт:
Я снова лишь мельком вижу его жилистые ноги, прежде чем они становятся спрятанными под мягкой джинсовой тканью. Оставив молнию расстегнутой, словно ему жаль сил для такой прозаической задачи, Томас подходит к окну и закуривает.
Как конченая идиотка, я продолжаю лежать на полу и пялиться на него. Мышцы спины перекатываются от каждого его движения, а бицепсы становятся еще более выпуклыми, когда Томас проводит ладонью по своим густым волосам.
Чем дольше он молчит, тем больше растет мое беспокойство. Что-то не так. Его занимают какие-то мысли,
Тот сегодня необычно помятый. Нахмурившись, я оглядываю кабинет — впервые с тех пор, как вошла. На столе в беспорядке разбросаны бумаги. Это так непохоже на Томаса. Пол усыпан пеплом и окурками, как будто Томас весь день травился никотином. Наверное, уборщики утром его возненавидят.
— Ты… Ты здесь спишь? — забыв про одежду, спрашиваю я. Когда его спина напрягается, а мышцы становятся еще более рельефными, я понимаю, что ответ на мой вопрос — «Да».
— Томас, — зову его я. — Что происходит?
В ответ мне снова тишина. По оконному стеклу ползет клубок дыма, рассеявшись на тонкие ниточки. А Томас стал еще больше похож на статую — холодный и неприступный. Сжав руки в кулаки, я заставляю себя стоять на месте, чтобы не сдаться и не подойти к нему. Потому что знаю: он ответит грубостью, а я сейчас чувствую себя слишком уязвимой для этого. Еще я до сих пор раздетая и слишком встревоженная.
— А где Ники? — хриплым от страха голосом спрашиваю я. Это первое, что приходит мне в голову. — Она… забрала его?
— Нет. Она бы не стала этого делать, — невесело усмехнувшись, отвечает Томас.
— Почему? — когда он ничего не отвечает, я задаю другой вопрос: — И где он тогда?
— С ним все в порядке. За ним сейчас присматривает тот, кто сейчас на это способен.
— И этот человек не ты?
— Нет. Сейчас точно нет.
От его черствости мне сдавливает грудь, и еле слышным голосом я спрашиваю:
— Т-томас, что происходит? Ты что, за последние два дня не появлялся дома?
Вздохнув, он оборачивается. У него на лице написано нетерпение. Оглядев меня с ног до головы, он делает очередную затяжку, держа сигарету между указательным и средним пальцами. Его взгляд одновременно расслабленный и суровый, от чего у меня внутри все сладко сжимается, хотя по-прежнему чувствую беспокойство. От тупой боли между ног я морщусь.
Это не остается незамеченным, и взгляд Томаса перемещается на низ моего живота. От гиперчувствительности и влажности, которую до сих пор ощущаю, я потираю бедра между собой.
— Одевайся. Я отвезу тебя домой.
— Нет. Сначала скажи, какого черта происходит.
Томас показывает на наполовину выкуренную сигарету.
— Пытаюсь покончить с собой, — с сарказмом говорит он, после чего щелчком отправляет ее в мусорную корзину. Подойдя к столу, берет ключи.
— Пойдем.
В моей голове пусто. И даже приказать телу двигаться у меня не получается.
Обняв его за шею, я бедрами обхватываю его талию. Между ног еще влажно, и я прижимаюсь этим местом к его твердому животу — тонкие волоски у пупка щекочут клитор, от чего мы оба содрогаемся. Прижавшись своим лбом к его, я смотрю Томасу прямо в глаза.
— Она вернется, Томас. Вот увидишь, — мои слова царапают язык и горло, но я все равно продолжаю говорить. — Поймет, как сильно тебя любит, и вернется, поверь. Я просто знаю это.
Горячие руки Томаса обжигают легкие ссадины на заднице, которые я получила от жесткого ковра.
— Вот как? Знаешь? — его скрипучий голос внушает беспокойство, а тот факт, что он массирует мне ягодицы, смягчая мою боль, словно ему не все равно, мало помогает делу. Томас смотрит на меня, будто я… важна для него, но надоедлива. Как будто я его окончательно запутала. Как будто не может поверить, что я говорю о его жене, при этом сижу на нем верхом голая и потираюсь бедрами, словно шлюха.
— Да. Она любила тебя когда-то, значит, полюбит и снова. Так просто разлюбить невозможно. Так не бывает.
А любви должно быть достаточно.
Сама не знаю, кого я пытаюсь убедить: его или себя. Любить Хэдли Томас никогда не перестанет, а у меня в голове не укладывается, как кто-то может не любить такого человека. Это непостижимо. И больно.
Вцепившись пальцами в округлости моих ягодиц, Томас прижимает меня к себе. Я чувствую, что он снова твердый, и между ног сладко ноет. Мы с ним словно залипли в телесных ощущениях, в жаре и похоти, в поту и неутолимом желании.
— Она сказала, что вернется в среду, но ее до сих пор нет, и я… Я не знаю, что делать.
Слова Томаса кажутся такими беззащитными и звучат так по-детски, что, не удержавшись, я целую его, желая испить его боль.
Когда мы отрываемся друг от друга, в его глазах стоят слезы, а голос напряжен.
— Я ее не достоин. И слишком долго ее игнорировал. Не знаю, как такое произошло, но я словно потерял Хэдли из виду. И забыл о ней. Забыл обо всем, кроме своих стихов. Такого отношения никто не заслуживает. Никто не должен быть забыт близкими.
Я даже не знаю, что плачу, пока не начинаю икать. На лице Томаса написано сожаление. Вот почему я возвращаюсь к нему снова и снова. Вот почему меня не волнует, что я нарушаю границы и становлюсь шлюхой. Падшей. Потому что ему одиноко. Потому что Томас безответно влюблен. И по какой-то непостижимой причине мне невыносимо видеть его таким.
Качнув бедрами, я гадаю, не сошла ли с ума. Разве можно испытывать такую грусть и похоть одновременно?
Положив руку на щеку, Томас пытается вытереть мои слезы, но я переполнена эмоциями, и слезы все никак не прекращаются. Господи, до чего же больно. За Томаса. И за саму себя.