Авианосец "Атина"

Коваленко Владимир Эдуардович

Разницу между землей и территорией объяснил коротко:

— Мне нужно повидаться с адмиралом Мюзелье.

Значит, у него есть виды на несколько маленьких корабликов, палубы которых и есть последняя территория, что осталась у голлистов.

Ушел в сияющий рекламами вечер. Сам тоже как рождественская елка: на греческой морской форме не меньше позолоты, чем на советской, китель украшают ордена: китайский «Облака и знамени», японский Восходящего солнца, греческий Феникса — по одному. Советских — два. Боевое Красное Знамя за Китай, платиновый профиль Ленина — за бой при Салониках. Справа — только значки. Ромб: военно-морское училище. Золотой профиль корабля:

командовал. В бою, который, в отличие от награды, засекречен. Иоаннис Ренгартен разведчик уже бывший, но военный дипломат тоже имеет дело с тайнами, не так ли? Различие в том, как они тайны прячут. Сейчас Иоаннису нет нужды надевать штатское, надвигать шляпу на глаза и поднимать ворот. Он, при всех регалиях, отправляется хлопотать по делам Греции, и случайно столкнется с Мюзелье, что будет хлопотать по делам Франции. Точнее, одной из двух Франций, именно той, которая не сдалась — и которой почти нет. Окатанные слова, безразличное лицо русского-немца-грека, вежливая улыбка француза.

Бывших разведчиков не бывает. Ренгартен умеет найти в человеке трещинку и запустить туда острый крюк, который из души и с мясом не всегда вырвешь. Когда-то давно он так ловил Клио. Поймал, только засадил разом два крючка — в нее и в себя. Намертво.

Мюзелье? Да француз на приманку бросился сам! Впрочем, куда ему деваться, командующему флотом из авизо и пары эскортных шлюпов? Были две канонерки в Либревилле, но те, едва завидев крейсера, спустили триколоры с лотарингским крестом и подняли такие же, но без дорисовок. Теперь у него приказ занять пару островков у канадского побережья, Микелон и Сен-Пьер. Де Голлю срочно нужна своя, французская, земля под ногами. Островки крохотные, население обоих вместе не дотягивает до тысячи человек.

Беда в том, что оба острова находятся в американской нейтральной зоне, пусть и на самом краю. Занять их легко, у них вся защита — дюжина жандармов. Удержать — невозможно. Явится американский крейсер, и авизо с эскортными шлюпами окажутся в том же положении, что отделение жандармов против роты морских пехотинцев.

Если Мюзелье не выполнит приказ, он лишится поста морского министра в правительстве де Голля. Потеряет позицию, ради которой решился на восстание. Если выполнит — потеряет флот, и даже если останется министром, что с того?

Безвыходное положение.

И тут к нему подходит греческий капитан второго ранга и говорит…

— Не найдется ли у вас, ваше превосходительство, времени прогуляться в гавань Норфолка?

Человека, для которого деньги — главное в жизни, стоит вербовать, раскрывая чемоданчик, в котором лежат ровные пачки новеньких купюр. Одуряющий запах особой краски, неслышимый хруст новенькой бумажки, банковские печати на бумажной ленте, что охватывает предмет вожделения со всех сторон… Лучше только золотые слитки, но они тяжелые. Миллион золотых долларов весит почти тонну, таким стоит соблазнять правительства и крупные корпорации. Но если у человека душа вложена в сталь кораблей, если для него высшее счастье вести их за собой в бой?

Смертоносная техника, волна под форштевнем, восхитительный привкус смертельного риска и власть — вот страсти адмирала Мюзелье. Что вы ему покажете?

Боевые корабли.

— Скажите нам «да», и они — ваши.

Элегантные профили крейсеров.

«Жанна д’Арк», «Эмиль Бертен». Дайте им хорошего адмирала, и они могут поспорить с той четверкой, что отняла у голлистов Либревилль. Конечно, не одни, конечно, вместе с береговыми батареями и самолетами, но смогут. Русские и греки при Салониках показали

всему миру, что хороший корабль с крепким экипажем может не просто сражаться с вдвое превосходящим противником — может победить. Господин адмирал, неужели французские моряки хуже советских?

Увы, у Мюзелье жадные глаза: видят, как за хрустом купюр и блеском золота от них прячут здоровенный, на двадцать пять тысяч тонн, алмазище. Не чистой воды, не идеальной огранки, со сколом на одной из граней. Все равно по числу карат — сокровище короны, не меньше.

— Есть еще «Беарн», — говорит адмирал.

«Беарн» — авианосец.

Совсем не лучший в мире.

Единственный, какой есть у Франции.

— Есть, — эхом откликается белоголовый кап-два. Глаза у него тоже белесые. Мюзелье на мгновение даже показалось, что у собеседника зрачки просверлены прямо в белках, без радужной оболочки. Неприятно смотреть. Еще неприятнее — слушать правду.

— «Беарн» я вам подарить не могу.

Лицо каменное: никаких чувств. Просто не может, без дополнительных намеков.

— «Беарн» принадлежит тем, кто спас Мартинику.

Разводит руки.

— То есть мне. Давайте признаем, что «Свободная Франция» ничем не могла помешать переброске немецких летчиков на Мартинику. Англичане не смогли! Та подводная лодка в гавани Фор-де-Франс была отнюдь не случайным гостем. И, поверьте, если бы Соединенные Штаты решили нейтрализовать Мартинику силой, жертв было бы побольше, чем при Мерс-эль-Кебире. Знаете, как выглядит новорожденный вулканический остров? Мартиника смотрелась бы точно так же. В Фор-де-Франс строили на улицах игрушечные баррикады, а в Новом Орлеане прогревали котлы линкоры.

Мюзелье скрипит зубами, но молчит.

Два легких крейсера могут сражаться против четырех, но против всего атлантического флота США? Только погибнуть, героически, но без толка.

Авианосец? Секрет в том, что на нем нет авиагруппы.

Точней, не было тогда, в декабре сорокового.

— Вот мне и пришлось спасать остров, — разводит руки греческий русский. — Хорошо, американцы дали трое суток. Я управился.

Мюзелье знает, как.

Авантюрист в кителе морского офицера, что стоит перед ним, никого не покупает за свои деньги или за деньги своей страны. Ходят слухи, СССР одно время объявил его врагом народа, но ничем не помешал работе… на кого? Сейчас он ширма, лампочка в глаза. Его свет слепит, заставляет прикрыть глаза.

«Я управился».

Цезарь покорил галлов.

Он — и тысячи безвестных «мулов Мария».

Александр завоевал полмира.

Он и сколько греков?

Наполеон сломал старый порядок в Европе.

Даже маршалы меркнут в сиянии славы императора.

За спиной Иоанниса Ренгартена уютно устроились тени. Не рассмотреть лиц, не расслышать акцента в речи. Даже награда за сотрудничество, словно в насмешку, исходит из твоей же страны. Адмиралу Мюзелье белоглазое чудовище предлагает французские корабли. На Мартинике он раздавал французское золото.

Драгоценный металл привез на остров «Беарн», перед капитуляцией. Тогда теплилась надежда на продолжение борьбы… Так и вышло — желтый блестящий металл вынес с Мартиники капитулянтское правительство куда верней, чем американские пушки и бомбардировщики.

Впрочем, они, четырехмоторные, очень пригодились Ренгартену. Когда над головами, точно на параде, проходят тяжелые машины, четкая коробка боевого строя — внизу без всякой бомбежки дрожит земля. Для того, чтобы сказать: «Сопротивление — смерть», не нужны даже листовки, и так пробирает до печенок.