Авианосец "Атина"

Коваленко Владимир Эдуардович

Зато Клио пришлось просить у родственников погибших те самые фотографии. Лично! Пусть заголовки в газетах требуют исключить малейшую возможность подобной катастрофы, что толку тем, кто горюет, от спасения чужих жизней, когда море сожрало их кровиночек?

Ей, Клио, пришлось кланяться и просить прощения за то, что простить невозможно. Брать человеческое горе голыми руками без перчаток, полоскать в газетах, на экранах в киножурналах, перемалывать скороговорками радиопередач. На выходе получаются станки, грузовики, танкеры, истребители, а еще — чистейшая, рафинированная политическая власть. Власть над голосами американских избирателей. Особенно — избирательниц. Все бы хорошо, только когда

моешь руки, хочется оттереть их до мяса, и в зеркало плюнуть — тоже. Например, за то, что двух сирот, которые не смеют отпустить ее, Клио, руки, приходится тащить сквозь фотовспышки и стрекот кинокамер.

Младшая, Ирини — черная, как смоль, коса, огромные темно-карие глазищи — все время молчит. Кивает, правда, вовремя. Левую руку Клио считает совсем своей: отпускает только когда спит.

Старшая, Теодора, спокойней. Разговаривает — если надо, если объяснить, что надо сказать и зачем. Так разговаривает, что сама Элеонора Рузвельт вспомнила, что прежде всего женщина и мать, а уж потом политик из команды мужа. Ее чувство — не слезы, не сочувственные слова, а миллионы сульфаниламидных таблеток, тысячи тонн зерна и десятки тысяч ящиков с тушеной говядиной.

Только после того разговора маленькая серьезная Дора не смогла вернуться в отель. Кланяется швейцар, ноги тонут в теплом ворсе ковра, а девочка дрожит, будто вокруг зимний океан, отворачивается. Отель кажется девочке лайнером, вот-вот завалится на бок, окна-иллюминаторы зазвенят разбитыми стелами, внутрь рванется холодная зелень газонов… Хлопает дверь, и Дора кричит, цепляется за Клио, как при ударе торпед. На улице недоверчиво косится на многоэтажные громады — вдруг завалят борта стен, придавят, как шлюпку, что не успела отойти достаточно далеко, или вывернут сквозь асфальт медные мясорубки винтов.

Пришлось снимать коттедж в пригороде. В школу при посольстве Дору возят: автомобиль посольству подарила фирма «Крайслер». Концерн не забыл выпустить рекламные комиксы про греков, целых четыре. На трех греческие солдаты. У каждого профиль гомеровского героя, у каждого каска американского образца. Все сидят в «доджах» и «джипах»: это продукция дочерних компаний «Крайслера», которую греки покупают — за золото и много. Нарисованные машины ловко прут по снегу, переваливают через каменистые перевалы. На радиаторах здоровенные фирменные значки, над капотами — сине-белые полосатые флаги. В кузовах — пулеметы и даже пушки, и много-много греческих солдат. Лица точно сошли с древних фресок или черепков «черной» керамики. Каждого хоть сейчас на быстрогрудые пятидесятивесельные корабли да под Трою. Герои! Как один молодые, веселые, бессмертные. Смерть — удел их врагов. Итальянцы валятся наземь в красивых желто-красных сполохах, немногие везунчики поднимают руки.

На издание первых трех комиксов Клио согласилась легко. Ну и что, что машины еще не добрались до фронта, а длинношеие русские танки давят врага пусть не так эффектно, зато куда более надежно? Отгрузка идет по графику, значит, пусть рисуют. Это так же хорошо, как и государственные плакаты, с которых улыбается солдат в широкой шинели и германской каске образца восемнадцатого года.

«Это грек. Он друг. Он сражается за свободу.»

Это уже достаточно хорошо, но все-таки хотелось бы, чтобы американцы видели в греках не солдат, что умирают и за Америку, а людей. Людей жальче. Потому, когда из крайслеровского рекламного отдела прислали предложение по следующему комиксу, Клио не смогла отказать. Перед старшей из девочек встала на колени — чтобы глаза в глаза. Попросила.

Четвертый комикс про товарища министра и девочек, которых она спасла. Они едут в школу. Они едут к президенту. Они едут на завод фирмы, и лично мистер

Крайслер обещает сделать столько автомобилей, сколько нужно для защиты демократии.

— Делай, — сказала Дора. — Только с Реной не говори. Она маленькая.

Потом они вместе смотрели рисунки.

— Врут, — сказала Дора. — Сестренке не показывай. Не поймет.

Маленькая, не поймет… Сама Дора, кажется, не может понять только того, что она и сама еще маленькая. Учителя говорят: тихая, старательная, но плохо запоминает что ей говорят, словно не слушает.

Сейчас она серьезно осматривает истребитель. На лице никакого выражения, ни интереса, ни скуки. Просто работа, как картошку чистить или подписывать договоры с Господином Президентом. Дора называет Франклина Рузвельта именно так. Ему нравится, это раз. Он и есть господин президент, это два. Это нужно Клио, это три. А Клио нужна девочке, это не четыре, это главное.

Зачем-то нужна именно она. Та, что занята двадцать часов в сутки, и девочек с собой взять может не всегда. Младшую при расставании приходится отцеплять: снять с себя одну руку. Отдать Доре, у той не вырвет. Няне нельзя, няню девочка может ударить. Один раз укусила. Няню пришлось менять. Снять вторую руку, подержать в ладонях, Ирини это нравится. Несколько раз пообещать, что вернешься. Очень скоро, а, главное, обязательно! Поцеловать в макушку.

Клио знает: когда она вернется, целая и живая, радости не будет. Ее простят за то, что уходила, и только. Даже у детей способность прощать не бесконечна — потому девочек приходится брать с собой везде, куда можно. Например, на аэродром: совсем не вредно показать летчикам, кого они будут защищать, когда поднимутся в небо не для испытаний, а для боя.

У командира русских летчиков малость тяжеловатое для невысокого роста лицо, кустистые брови, и, когда он не в летном шлеме, мальчишеские уши-лопухи. На безымянном пальце правой руки — кольцо. Этот кит уже на лине, длиннющем: супруга капитана второго ранга живет в каком-то городке под Москвой, у которого вместо названия номер. Ее, сколько ни просись, в Грецию не отпустят, но Михаил Косыгин, как и Клио, добирался в Америку через Москву.

— Вы хоть с женой повидаться успели? — спрашивает Клио.

Она имеет право, она старый друг. Три месяца войны никак не меньше трех мирных лет.

Михаил пожимает плечами.

— Адмирал Галлер удивительно щедр. У меня была неделя.

Неделя вместе — неслыханное счастье. Клио даже стало стыдно: ее-то муж поймал прямо при высадке из огромной летающей лодки. Четырехмоторное чудовище оказалось куда быстрей крейсера, что поднял остальных спасшихся, и куда комфортней русского высотного бомбардировщика. С тех пор они вместе — не днем, так ночью. Первую часть ночи даже вдвоем. Потом просыпается Ирини, а чтобы заснуть, ей нужно держать руку Клио. Все равно много! Это ведь на месяцы: русский самолет, как починился, улетел в Москву с русской частью делегации. Английская авиалиния, тоненький пунктир через Африку наискосок, закрылась позавчера. Радио молчит, в газетах проскочила маленькая заметка: «Правительство Французской республики восстановило контроль над всеми территориями Экваториальной Африки».

Муж рассказал Клио больше. Такая они семейка: жена может все достать, а он все знает. По крайней мере, все, что знать действительно стоит.

— Французы перестали льстить себе и начали выставлять силы правильного размера, — сказал он. — Вишисты отправили в Либревилль четыре крейсера и танкер. Англичане пытались перехватить, но линкоры у них все заняты, а тяжелый крейсер драться один против четырех не решился. Теперь у «Свободной Франции» де Голля больше нет земли под ногами, а скоро и территории не останется.