Армагедец
Шрифт:
Робкие попытки убедить людей в мундирах, что я человек сугубо штатский и столь высокое звание, о присвоении которого идет речь, может лишь обидеть тех, кто верой и правдой годами служил Отечеству, прежде чем получил эти погоны, ни к чему не привели. Мне резонно ответили, что любой из немногочисленных старших офицеров моей страны сочтет за честь разделить мою радость по этому поводу.
Жалованье мне, оказывается, начисляли со времени старта, так что опыт, приобретенный на аналогичной церемонии в Америке, а также навыки, живо перенятые у капитана космического грузовика, мне пригодились в полной
Наконец настал и мой черед удивить Греца. Я встречал его в аэропорту в парадном мундире (в ателье сотворили маленький шедевр), кроме того, звание… Он был искренне поражен и не скрывал этого.
— Говоря честно, я постоянно ожидал чего-то подобного. Так ты кадровый военный!
Я не стал разочаровывать своего товарища, для которого звание означало почти что причисление к сонму полубогов и героев. Так и должна была эта история закончиться на мажорных тонах, если бы не фатальная размолвка, которая приключилась буквально на следующий день после посвящения.
Арнолд, разумеется, остановился у меня и не мог не увидеть приглашения выступить в соответствующем комитете при ООН. Мы и до этого не единожды обсуждали будущее и нашу стратегию в отношении химеры. Грец был ортодоксальным сторонником идеи полного уничтожения всех очагов опасности, уничтожения физического. Моя мягкотелость в этом вопросе казалась ему преступлением. Разговор сразу начался нервно и велся на повышенных тонах. Мое мнение, кардинально отличающееся от исповедуемых им идей, было воспринято как преступная беспечность, а к концу спора и как личное оскорбление.
Несмотря ни на что, лейтмотивом моего, быть может, излишне эмоционального выступления в Комитете была мысль, которая обошла все газеты мира. Ван де Билт заявляет, что мы никогда не встретимся с братьями по разуму и потому преступно уничтожать пусть и созданную собственными руками разумную жизнь.
Спустя два дня я получил официальное письмо, сообщавшее о полном разрыве всех и всяческих отношений. Не могу сказать, что тяжко переживал разрыв. Горькое чувство, безусловно, оставалось, да и полной уверенности в своей правоте не было. Но я был занят ухаживаниями за… Ну, вы сами понимаете, незабываемый вид в вырезе форменной блузки и прочая.
Восемь месяцев спустя, месяцев, которые были заполнены невероятной по интенсивности работой, я получил срочное послание из военного ведомства Штатов с предложением принять участие в траурной церемонии в связи с трагической гибелью Арнолда Греца…
На сей раз я перебрался через Атлантику транспортным бортом ВВС США. Встречающий офицер был безупречно вежлив и холоден. Я всей кожей ощущал враждебность.
Генерал лишь на секунду позволил себе расслабиться, когда, ответив на мое приветствие, заметил коротко:
— Это большая потеря. Во многих вопросах Арнолд был моей правой рукой. Элитный офицер.
Церемония прошла без всякой помпы, сухо и сдержанно. Закрытый гроб под звездно-полосатым флагом, сухой треск выстрелов, слезы близких и судорожно сжатые челюсти сослуживцев.
Шепоток за моей спиной: «А этот отказался учитывать мнение Арни». И спустя секунду: «Его просто разорвало на кусочки, взрыв был чудовищным. Погибло более половины команды. А ведь он не был обязан идти в пекло сам, но…»
Тяжелые
В подавленном настроении возвращался я в Европу. Несколько дней, последних дней, размышлял над решающим выступлением в Комитете. Моя точка зрения, несмотря ни на что, осталась прежней. Химера получила право на существование в ранге представителя разумной жизни, заметим, жизни, бурно эволюционирующей.
Относительно средств и лаборатории Арни оказался абсолютно прав. В моих руках было сосредоточено и то, и другое. Мы начали поиск путей сотрудничества, а первым шагом на этом трудном пути стал отказ от уничтожения всех очагов разумной деятельности, которые нам удалось выявить.
Время шло, и воспоминания о нашей «героической эпопее» стали сглаживаться в памяти, как и горечь утраты. Работа, которая поглощала без остатка, семейные, большей частью радостные хлопоты — лучшее лекарство от тяжелых воспоминаний. Через два с половиной года я оказался в Бейруте по весьма специфическому поводу. Один из подающих надежды сотрудников лаборатории, ливанец-маронит [13] , пригласил меня на торжества в связи с рождением первенца. Важное событие для жителей восточных стран. Разумеется, в первую же свободную минуту я оказался на рынке, чтобы подобрать подарок супруге, которая оставалась дома с маленьким Арни. Спустя час я почти выбился из сил в этом море шумного разнообразия. Просто ходил и смотрел по сторонам, когда неожиданно мое внимание привлекла звонкая латынь. Словно на пружинах, я обернулся к говорившему. Человек, с которым он беседовал, стоял ко мне спиной, но…
13
Араб, приверженец особой христианской церкви, существующей в Ливане и Сирии. Марониты названы по имени основателя церкви — Марона (VII–VIII в.). (Примеч. авт.)
— Умные, наверное, были люди, — успел услышать я ответ, и мне показалось, что ноги стали ватными, все поплыло перед глазами, а знакомый голос продолжил:
— Ничего страшного, это с ним бывает, сейчас придет в себя. — Короткий взгляд серо-голубых глаз, решительный подбородок, плотно сжатые губы — и мираж растаял. Я едва успел прошептать имя.
— Простите, с кем это вы говорили только что? — спросил я хозяина лавчонки, едва только пришел в себя, все еще продолжая лежать на маленькой неудобной софе.
— С приятелем, мой господин.
— Вы знаете латынь?
— Нет. Арабский, французский, немного английский и русский, латынь не знаю, кто на ней говорит?
— Но вы же говорили по-латыни только что.
— Это любимые слова моего приятеля, я их повторил.
— А как зовут вашего приятеля?
— Хамид, мой господин. Он живет в христианских кварталах. У меня вы найдете самый лучший подарок и для жены, и для сына. Такое хорошее имя, Арнолд, моему знакомому очень понравилось…