Аномалия

Тори Вик

Там уже вовсю пели и плясали. Женщины надели свои самые красивые наряды, мужчины готовили мясо.

Молодожены были совсем юными. Девушке лет тринадцать, парню – максимум семнадцать. Но они так радостно отплясывали в такт барабанам, так улыбались друг другу, что мне стало даже неудобно за свои мысли: все-таки я не одобряла подобные браки. И, наверное, только потому, что в нашем, до противного цивилизованном мире, несовершеннолетние не вступали в брак. Это было попросту запрещено. Но, кто знает, может, эти почти еще дети проживут долгую,

счастливую жизнь, и конец любви будет равен концу жизни. Не то, что у меня: Глеб остался в прошлом, но жизнь с упрямством осла тащилась вперед.

Невеста была в шляпе, которую Смольская подарила африканке в самый первый день в деревне. Наверное, девушка одолжила головной убор. А, может, шляпу еще раз передарили. Невесте она шла не в пример больше, чем Смольской. Алла Федоровна, узнав свое имущество, гордо заулыбалась — тут оценили ее вкус.

Старейшина, завидев нас, тут же встал и лично пригласил за праздничный стол. Честно говоря, мы старались обходить местные деликатесы стороной и поэтому плотно поужинали перед выходом, но отказываться было неудобно.

Мы уселись вокруг импровизированного стола. Женщины тут же принесли нам чистую посуду и наполнили плошки мутным напитком, который мы никогда в рот не брали.

Праздник продолжался до поздней ночи. Нас с Ирой даже вытащили потанцевать. Я получила истинное удовольствие, хоть, наверное, по мнению африканцев, танцевала странно и неумело. Ира вообще разошлась: нацепила на себя тростниковую юбку, разулась и отплясывала босиком, не обращая внимания на изумленные лица коллег. Это было чудесно! Звездное небо, сладкий дым костров, ночная прохлада на разгоряченном теле и улыбающиеся открытые лица вокруг.

Когда я вошла в кураж и собиралась последовать примеру Иры, музыка вдруг стихла. Я решила, что пришло время какой-то очередной церемонии или обряда. Но белозубые улыбки стерлись с лиц людей, и все глаза устремились куда-то в темноту за моей спиной. Я обернулась и увидела скорченную фигуру человека. Он медленно приближался к нам, держась за стены хижин. Когда фигура выползла из темноты, я узнала Бена Редклиффа.

Он, схватившись руками за живот, упал на колени. Его лицо исказила гримаса боли и ужаса. Одежда была мокрой, от него сильно несло рвотой.

— Help me, — простонал Бен, как в дешевых фильмах ужасов, и рухнул лицом вниз.

К нему тут же бросились коллеги. Феликс перепрыгнул через низкий стол, но неосторожно зацепился за край. Загрохотали чашки, миски, еда разлетелась по земле.

Растолкав оцепеневших жителей деревни, я с трудом пробилась к коллегам, Феликс сидел на корточках возле Бена и держался руками за голову.

— Умер? — прошептала Смольская.

— Быстро в лабораторию его! – скомандовал старший Порываев.

Охранники подхватили обмякшее тело Бена и бегом понеслись в лабораторию.

Спасти Бена не удалось. Было слишком поздно.

* * *

Сказать, что

все мы были оглушены внезапной смертью Бена, значит, не сказать ничего. До утра ни один из нас не сомкнул глаз. Феликс с техником терзали систему спутниковой связи, чтобы срочно сообщить о произошедшем на материк. Но все безуспешно. Смерть одного из членов экспедиции, да еще при невыясненных обстоятельствах – это катастрофа. Мы уже морально готовились к долгому расследованию, суду и международному скандалу. В секретной экспедиции погиб американский наблюдатель. Что может быть хуже?

Мы не знали, что делать с телом несчастного Бена. Холодильные камеры попросту не работали, а сохранить тело для экспертизы в условиях невыносимой жары было невозможно. Мы могли обработать его консервирующим реагентом и попытаться найти прохладное помещение, но количество реагента не было рассчитано для консервирования человека. Старший Порываев брал его с собой для других целей: прихватить для исследований пару лягушек, козявок или еще какую-нибудь мелкую живность.

Выход один – похороны. По-старинке, в землю. Оставался шанс на эксгумацию тела.

Ира взяла все необходимые анализы, но опять-таки исследовать их на месте было невозможно. Она поместили пробирки в последний работающий криоконтейнер.

Рано утром, еще на рассвете, старейшина пришел в лабораторию, взял с собой наших охранников. Нужно было поторопиться с похоронами и как можно скорее выкопать могилу. Всего за несколько часов тело Бена покрылось трупными пятнами и начало разлагаться.

Сестра Амади принесла большой белый саван для похорон. Кое-как мы отмыли тело Бена от рвоты, переодели в чистую одежду и завернули в саван.

Через два часа с кладбища вернулся один из охранников. Он почувствовал себя плохо и его отправили обратно в лабораторию. Выглядел он немного вялым, жаловался на тошноту, но возиться с ним было некогда. Смольская на всякий случай сделала ему инъекцию антибиотиков и запретила появляться на солнце: парень был рыжим и уже один раз перенес солнечный удар.

Порываев младший и Карпов взяли носилки с телом Бена, и все мы отправились на кладбище. Путь был недолгим – чуть больше километра, но под припекающим солнцем, да еще в компании с трупом дорога казалась мне вечной.

Деревенское кладбище располагалось прямо посреди джунглей. Небольшой расчищенный периметр был похож на каменный город лилипутов. Вместо холмиков и надгробий на могилах громоздились каменные плиты, сложенные одна на другую домиком. Получалось что-то вроде низких склепов, но без входа.

Яма была уже вырыта. Рядом, опираясь на лопаты, стояли вспотевшие охранники. На солнце жарились несколько африканок в длинных белых одеждах. Чуть поодаль от могилы собралось еще с десяток людей из деревни: может, просто поглазеть, а может, их не оставила равнодушными внезапная смерть, да еще в разгар веселья. Среди людей я заметила Даду. И зачем она пришла?