Аномалия
Шрифт:
Долго возиться не стали. На длинных веревках опустили тело в яму и встали вокруг могилы. Как оказалось, мы не очень-то представляли, что делать дальше. На погребении если кто-то и присутствовал, то давным-давно, еще в детстве. В Европе давно не хоронили людей вот так, в землю. Кремация, коробочка пепла – и делай с ней, что хочешь. Если вообще заберешь. Обычно не забирали.
Просто засыпать труп землей было кощунством. Феликс, как руководитель экспедиции, сказал пару неловких слов, что-то вроде: «Жаль, что так все вышло. Спи спокойно. Пусть земля тебе будет пухом». Остальные
Женщины в белых одеждах тихо подошли к могиле, бросили на саван цветы и, как по взмаху дирижерской палочки, зарыдали. Да так отчаянно, с надрывом в голосе, что у меня самой защипало в носу, и навернулись слезы.
— Так положено, — пояснил Амади, увидев растерянность на наших лицах. — Умерших нужно провожать плачем. Иначе дух вернется и будет творить зло.
Женщины рыдали долго. По-настоящему заливались слезами. От этих стенаний джунгли затихли. Мне было безумно жаль Бена. Я могла оказаться на его месте. Любой из нас. Никто не был застрахован, даже не смотря на то, что подписаны документы о нашей безопасности. И кому сейчас эти бумажки нужны? Разве что родственникам, которые получат солидную компенсацию за смерть Бена.
Через несколько минут плакали уже все. Ира и Смольская открыто, остальные прятали слезы.
Как внезапно началось оплакивание, так же внезапно и закончилось. Африканки, затянув какую-то грустную песню, ушли с кладбища. К могиле подошел староста деревни и бросил первую горсть земли на саван, усыпанный цветами. Мы проделали тоже самое, и только потом охранники снова взялись за лопаты.
Работа подходила к концу. Мужчины, что топтались неподалеку, ушли в сторону джунглей и вернулись, волоча тяжеленные каменные плиты. Еще с час провозились с установкой такого же «домика» над могилой Бена, как на соседних захоронениях.
— Это чтоб дикие звери ночью не выкопали, — объяснил Амади.
— Так тело ж на два метра в земле! – всхлипнула Ира.
— Все равно вырыть могут. Сейчас жара, еды мало.
Ирочка снова залилась слезами.
Когда солнце зависло в зените, мы вернулись обратно в деревню. Наш вояка, который утром жаловался на недомогание, лежал в бреду. Смольская и Феликс тут же бросились к нему. Температура больного повысилась до сорока градусов, его сильно знобило. Лицо, покрытое испариной, было мертвенно бледным, губы посинели.
Как назло под рукой у нас остались только самые примитивные приборы. Остальная техника стояла мертвым грузом, ни на что не годная.
Благодаря нашим усилиям охраннику стало немного легче. Он пришел в себя, температура спала. Ира предположила, что это тропическая лихорадка, которую скорее всего они подцепили в соседнем поселении. Но наверняка мы не знали. Это могло быть что угодно – начиная от москитной лихорадки и заканчивая вообще неизвестной нам болезнью.
Невыносимая жара доконала нас окончательно. После бессонной ночи и похорон сил совсем не осталось. Пообедав, все
Когда мы проснулись, солнце уже село. Заняться было нечем. Техника не работала, связь с континентом отсутствовала. Стараясь найти себе хоть какую-то работу, я пошла в лабораторию и взялась за отчет, который давным-давно просил подготовить Феликс. Хотелось отвлечься от мрачных мыслей. Перспективы у нас были не самые радужные. Пока спохватятся и пришлют за нами группу спасателей, пройдет по меньшей мере неделя. Но в Центре произошли серьезные перемены: пока они уладят свои собственные дела, может пройти гораздо больше времени.
Постепенно в лабораторию подтягивались сонные коллеги. Даже военные, предпочитающие держаться где-то в сторонке от нас, спросили, можно ли зайти.
Феликс сидел за компьютером чернее тучи. От него ждали каких-то слов, разъяснений, да хоть какой-то реакции, но он молчал.
Чтобы немного разрядить обстановку, Ира заварила чай и принесла его прямо в лабораторию.
— Чего молчим? Давайте поговорим хоть о чем-нибудь, — предложила Ира и пригласила всех за стол, освободив его от пробирок и вороха бумаг.
От чая никто не отказался. Через минуту на столе остался только один стаканчик. Ира недоуменно посмотрела на него и спросила:
— А кого нет?
— Славика, — ответил один из охранников.
— А почему он не пришел? Ему плохо?
— Он спит еще, — ответила Смольская, — пусть спит. Может, легче станет.
Мало-помалу беседа клеилась. Но тему сломанной аппаратуры и нашего нынешнего положения никто не трогал. И так все было понятно. Говорили о чем угодно: о своих семьях, оставшихся на «большой земле», о прошлых достижениях и провалах, о политике и науке. Порываев младший даже пытался шутить. Впервые за последние три недели мы собрались все вместе за одним столом. Наверное, и правда, ничто так не сближает людей как общие проблемы.
Незаметно время перевалило за полночь. Одинокий стаканчик с уже остывшим чаем, покрылся тонкой коричневой пленкой.
— Пойду, проверю нашего больного, — встала с кресла Смольская, — что-то он долго не встает.
Вернулась Смольская через пару минут. С искаженным лицом и вся в слезах. Зажав рот рукой, она тихонько всхлипывала — у нее начиналась истерика.
— Мертвый, — еле выдавила она. — Точно так же, как Бен.
Все тут же сорвали с мест и бросились к комнате, где спал охранник. Тошнотворный запах рвоты ударил в нос. Славик, раскинув руки, лежал на кровати. Если бы не мокрая одежда и этот ужасный запах, можно было подумать, что он просто спит.
Феликс осторожно пощупал у него пульс, повернулся к нам и сказал:
— Кто-нибудь еще чувствует себя плохо? Похоже, у нас большие проблемы…
— Что с ним? – спросил Карпов, держась за свой огромный живот.
— Что-что! Мертв. Ты что, сам не видишь?
— Почему мертв?
Вместо ответа Феликс встал, вытер руки о край простыни и сказал Ире:
— Возьми анализы. И на всякий случай надень защитный костюм.
— А что толку! Оборудование все равно не работает. Что мне с этими анализами делать?